Как медицина стала политической проблемой

ЭкспертОбщество

Отделение для безнадежных

Как медицина стала политической проблемой

Марина Ахмедова

Фото Станислав Красильников/ТАСС

К Повидишу, в хирургию, — наклонившись к окошку приемного отделения, называю фамилию пациента, полученную от врача в сообщении WhatsApp: «После скандала у нас за всеми следят. Скажите, что вы идете к пациенту Повидишу. Триста шестая палата, хирургия».

В конце октября в сочинскую городскую больницу номер пять приехал с проверкой профсоюз «Альянс врачей». Несколько сотрудников больницы, вступивших в этот профсоюз, пожаловались на отсутствие необходимых препаратов, инструментов для проведения обследований, плохое питание пациентов, нехватку медперсонала. Главный врач больницы попытался не пустить представителей профсоюза в больницу. Видео, снятое «Альянсом», попало в Сеть и привлекло внимание общественности.

Повидиш лежит под клетчатым одеялом в одиночной палате. С улицы из окна в палату сочатся солнце и зелень.

— Нормально я тут лежу, — скрипуче говорит он, приглаживая всклокоченные седые волосы, — диабет у меня сахарный, не хожу. — Он откидывает одеяло и показывает опухшие красные ноги. — Трусы только что поменяли — за триста рублей. Да знаю я, что даю им взятку. Я сам юрист! Но пока не дашь, ничего не сделают! Система у нас такая. А с системой, девочка, ни ты, ни я ничего не сделаем. И жизнь дорожает, и врачам мало платят. Вот у меня сейчас под подушкой осталось пятьсот рублей. Ну, картиночка, об чем ты говоришь?! Да ничего не изменится, пока не придут новые люди и не перевернут эту систему. А где их брать — я не знаю.

Выхожу в коридор. Останавливаю мужчину восточной внешности, идущего в сторону туалета с полотенцем на шее.

— А медсестры действительно берут деньги за то, чтобы сменить памперс? — шепотом спрашиваю его.

— Это да, — тоже шепотом и с сильным акцентом отвечает он. — Это даже объязательно. Договориться всегда можно. А у тебя здесь кто? — наклоняется он ко мне.

— Знакомый. А врачи тоже берут?

— С сестрами поговори, все узнаешь.

— И они не обидятся?

— На что, слушай?

— На то, что я им взятку предложу.

— Дочка, милая, кто на такие вещи обижается, слушай? Ты же открыто такие вещи делать не будешь. Ты же не скажешь: «На тебе взятка!» Ты скажешь: «Слуша-а-й, это бла-го-дар-ность — от нашего сердца к вашему сердцу». — Он трогает грудь. — И дашь врачу столько, сколько тебе твоя совесть позволит. Это же он не деньги берет, он благодарность берет — от твоей души, слушай.

Мужчина заходит в туалет. Иду по коридору дальше. Дверь в ординаторскую открывается, из нее высовывается женская рука с черным маникюром и, ухватив меня за плечо, затаскивает внутрь.

— Вы долго будете отсвечивать в отделении? — шипит брюнетка с аватарки в WhatsApp. — Вы хотите, чтобы меня из-за вас уволили? — она разворачивается и подпирает собой дверь. — Если кто-то вас застукает, вы — родственница Повидиша. Началось все с того, что врач нашего паллиативного отделения Юля Фрилих обратилась в «Альянс врачей» с жалобой. Чтобы вы понимали, больница наша сама по себе неплохая. Но у нас дефицит кадров. В отделении терапии — этажом ниже — нет дежурного терапевта. Больница принимает пациентов по скорой помощи, и мы в течение всего дня спускаемся в приемное отделение, оставляя своих пациентов. Раньше в приемном отделении существовала ставка врача, теперь ее нет. И врачей постоянно дергают из разных отделений. Экономисты больницы режут ставки. У нас огромная нагрузка. Больница полтора месяца жила без УЗИ. Со вчерашнего дня — после скандала — узист появился. У нас постоянно ломается биохимический анализатор. И мы практически работаем вслепую! Но ответственность-то вся на нас! В нашу больницу со всего города свозятся бомжи и наркоманы. Вы, наверное, почувствовали этот дивный аромат на первом этаже. Их, конечно, моют. Но и это зависит от добросовестности сотрудника. Мы — молодые специалисты — хотим жить и работать по-новому, а такие здесь не нужны. Нас пытаются всячески выжить, снижая зарплату и увеличивая нагрузку. Подождите… — Она отстраняется от двери, приоткрывает ее, выглядывает в коридор. — Тут даже у стен есть уши, — говорит, снова закрыв дверь и подперев ее собой.

— Вы — член «Альянса»?

— Нет. И не собираюсь в него вступать. Я вам помогаю, но не хочу отсвечивать. Потому что я прекрасно понимаю: министр здравоохранения тут ни при чем. Это не он виноват в том, что в нашей больнице такое свинское отношение к людям. Министерство-то в полном объеме деньги выделяет. И руководство нашей больницы отрапортовало, что на пять миллионов медикаментов закупило, но если бы это было так, то мы с пациентами уже были бы в мармеладе. Проблема нашей больницы — локальная, мы просто требуем к себе человеческого отношения! Мы не рабы! Представьте, если к нам сейчас поступит тяжелый пациент, мы не сможем сделать даже анализ крови! Печалька…

— А почему возмущаются только несколько сотрудников больницы? А остальные?

— Они выбрали японскую тактику ведения войны: сидеть на берегу и ждать, когда труп врага проплывет мимо… Идите… Вам направо по коридору, там вы увидите железную дверь. За ней — паллиативное отделение. Дежурного поста там нет, вы вряд ли с кем-то из медперсонала столкнетесь. Мне оттуда не звоните. Запоминайте код от двери…

Брошенные

Типичное здание
центральной больницы
города построено
еще во времена Сталина. 
Марина Молдавская/ТАСС

...Железная дверь с щелчком закрывается. В темном коридоре стоит плотный запах мочи. Из палат слышны сиплые обмороженные голоса: «А я ему: “Алле! Алле! Водку будешь?”» Кто-то кашляет. Кто-то бубнит. Раздается женский вопль, а следом серия таких же, словно пугают и пугают так и не успевшего прийти в себя человека. Пост дежурной сестры гол, за ним никто не сидит.

Через открытую дверь одной из палат видна кровать, на которой копошится кто-то крошечный. Но за окном уже темнеет, и в сумеречном свете человека на кровати не разглядеть. Захожу в палату, наклоняюсь над кроватью. Пожилая женщина с седой коротко остриженной головой и спичечными руками смотрит мне прямо в глаза. Она открывает рот и облизывает почти голые десны, из которых торчат два верхних зуба.

— Это она вам показывает, что пить хочет, — раздается голос из угла.

Нажимаю на выключатель. Палата освещается. В углу на кровати сидит худая женщина с толстой книгой в руках. У стены еще одна кровать — на ней женщина средних лет с густыми темными волосами и бледным острым лицом.

— Ту-ту, — приглушено произносит она. — Ту-ту.

— Она тоже просит пить, — говорит женщина из угла. — А вы куда шли?

— В хирургию, — говорю я.

— Ой, да вы ж не туда попали, — с подвыванием говорит она. — Тут не хирургия. Тут безнадежные собрались. Типа брошенных. А я — бомжиха. Вот ногу сломала, а к врачу опоздала — гангрена началась. Так мне и некуда отсюда идти. Ой, пожалуйста, дайте ей воды, а то она так и будет облизываться!

Из коридора приходит новый душераздирающий вопль. Из палаты справа слышен кашель, переходящий в рвоту.

— Ой, да вы побудьте тут хоть пять минуточек! — кричит женщина из угла. — Поговорите хоть с нами! Я устала молчать! Я тут уже второй год, и мне так тоскливо! Так тоскливо! Я даже плакала вчера. Вот она — несчастная, — показывает на плотоядно облизывающуюся старушку. — К ней сын больше носа не кажет. Только два раза с женой приходил. А эта — из Молдовы, — показывает на кудрявую. — У нее дочка, говорят, есть. Когда она сюда только попала, то еще разговаривала, а теперь молчит. А мне и поговорить не с кем! Еще, как назло, старческая бессонница! Да подождите вы! Расскажите, что в мире происходит. Неужели правда, что Грузия и Казахстан уже не Россия?

— Так и Молдова уже давно не Россия, — начинаю я.

— Да что вы говорите! — бомжиха закрывает книгу. — Ну рассказывайте! Рассказывайте!

Через час на небо выходит полная луна. За это время на третьем этаже не появился ни один медработник. Перед тем как уйти, я захожу еще в одну темную палату. Включаю свет и успеваю увидеть женщину, сидящую на кровати, обхватив себя руками. Через секунду она оказывается рядом со мной и визжит.

Больница номер пять стоит на горке. В ее дворе ветерок гонит потоки воздуха сверху вниз. После плотных скисших запахов отделения они кажутся горькосвежими. Круглые листья пальм у забора уже начали желтеть, но в воздушных струях еще угадывается терпкий цветок.

Не аноним

В кафе «Ласточка» за массивным столом сидят брюнетка и врач паллиативного отделения Юлия Фрилих. Светомузыка то синим, то красным озаряет печальное выражение их лиц.

— А если бы вы прошли дальше по коридору, то увидели бы дверь, из которой торчит ключ, — там заперт гниющий бомж, — говорит Фрилих. — Это наше паллиативное отделение. Но медперсонал находится в основном на первом этаже, там тоже паллиатив. Но вас бы туда ни за что не пустили.

— А чем отличаются эти отделения? — спрашиваю ее.

— Тем, что на первом этаже лежат пациенты, родственники которых могут платить двадцать пять тысяч в месяц за их пребывание в больнице. Половина из них — просто бабушки и дедушки, которые дома родственникам не нужны.

— Вы мне сейчас сообщаете о коррупции? — спрашиваю ее, но она вместо ответа грустно смотрит на меня. — Тогда следующий вопрос: почему только вас это возмущает?

— Потому что я из Коми, я работала там в больнице, и у нас не принято было брать деньги с пациентов. Нам давали что-то в благодарность за лечение, но уже в самом конце. И я недовольна тем, как заведующий позволяет себе разговаривать со мной. Он угрожал мне, кидал в меня ручки. Я пошла с жалобой к главному врачу, а он мне сказал: «Даже слушать это не буду. Уходите». Потом он рассказал заведующему, что я жаловаться приходила, и мне устроили настоящую травлю. Я написала на него заявление в полицию. Мне отказали в возбуждении уголовного дела.

За столик садится мужчина лет сорока пяти. Здоровается с врачами.

— Я — бывший узист пятой больницы, — представляется он. — Уволился два месяца назад по одной простой причине: невыносимые условия труда. Я работал два раза в неделю, но по факту две ставки. Меня научили работать быстро, я могу большой объем работы выполнять. Но мне просто отказались платить за интенсивность. Платили шестнадцать тысяч рублей.

— А почему вы не снизили интенсивность? — спрашиваю его.

— Ну как я могу встать из-за аппарата, когда в коридоре еще человек двадцать сирых и убогих? Но уволился я после того, как главврач в ответ на мою просьбу повысить зарплату издал приказ, чтобы перевести меня на три дня в неделю. Я отказался. Я бы не смог подрабатывать в коммерческих структурах, и это стало последней каплей. Вообще, я должен смотреть четыре или пять больных в день, а я смотрел в день по тридцать человек. Мы работаем с излучением, у нас год за полтора идет, и это должно компенсироваться хотя бы финансово.

— Но если вы подрабатываете в коммерческих структурах, то зачем вы работали в пятой больнице, где вам так мало платили?

— Я семнадцать лет отработал в коммерческих структурах Челябинска. Я успел себе на жизнь заработать. Но мне… за державу обидно. Опять же… вы видели этот контингент пятой больницы — там в основном пенсионеры. Поэтому моя работа в этой больнице, если хотите, моя социальная ответственность за то, что это государство мне образование бесплатно дало. Это сейчас медицина стала бизнесом, а когда я заканчивал институт в девяносто третьем году, она была профессией.

— Да он пока в горку на работу ехал, он еще и бабушек, идущих в больницу, по дороге собирал, — говорит Юля.

— Вы знаете, в Сочи очень специфическая медицина, — говорит он. — Здесь всегда было принято отблагодарить врача. Хорошо, пусть благодарят по факту — той же коробкой конфет, но нельзя пациента, только поступившего в больницу, ставить перед фактом, что он должен заплатить.

— Но вы же работали годами, и вас это не волновало… — говорю я.

— Меня это не волновало, пока мне не сказали: «Хочешь больше денег? УЗИаппарат у тебя в руках…» Ну не могу я у семидесятилетних стариков деньги вымогать. В вашей статье я готов выступать только под своим именем, — говорит он. — Я — врач Ищенко Сергей Викторович.

— А я не готова выступать под своим именем, — говорит брюнетка, когда он уходит. — Не хочу, чтобы меня уволили. Сейчас говорят, что на нас давит рука Запада и поэтому мы вступили в оппозиционный «Альянс». Я лично против государства не выступаю. Я только призываю государство защитить мои права. Мы не рабы! А вообще, у нас из всей больницы в «Альянсе» только Юля и два санитара.

— Они обвинили меня во всех смертных грехах! — восклицает Юля, хватаясь за голову и не отрываясь от экрана своего телефона. — «Альянс» прислал сюжет, который только что показали по «Рен-ТВ»! Там наши пациенты говорят, что я их заставляла говорить на камеру, что больница берет с них деньги! Меня уволят!

Колонки взрываются живой музыкой, на сцене в два микрофона запевают мужчина и женщина. Фрилих хватает куртку и выбегает на улицу.

— Юля! Что за истерика! — бежит за ней брюнетка. — Послушай меня. Остановись! Кто тебя уволит?! За что?!

В нескольких десятках метрах от них шумит прибой, и на черном небе плотно сидит полная луна, а ветер приносит острые свежие нотки.

— Я просто устала, — сникает Юля.

— От чего ты устала?! — жестко спрашивает брюнетка. — Борьба только началась. Эмоции выключай, у тебя должна быть холодная голова.

— Ты не понимаешь, — шепотом говорит Фрилих, — просто мы уже боремся с министерством Краснодарского края. А я этого не хочу!

— Да не боремся мы с министерством! Ну с чего ты взяла?!

— С того, — слабо отвечает Фрилих, — что я сказала: они берут с пациентов паллиатива деньги. А министерство никак не отреагировало.

— А как министр должен был отреагировать?! Может, Путин должен был отреагировать? Они отреагируют — в свое время. Но если ты сейчас будешь жухать… Ну хочешь, я тоже вступлю в этот «Альянс»?! Посмотри на Волкову (лидер краснодарской ячейки профсоюза. — М. А.), она ходит с гордо поднятой головой. А ты… ты, если сейчас сдашься, нам всем кранты!

Фото Гавриил Григоров/ТАСС

Сочинская ячейка

В летней кухне частного домика шумит стиральная машина. В палисаднике между пальм поднимают красные головки канны. На плите закипает в турке кофе. За столом собралась сочинская профсоюзная ячейка — эндокринолог Юлия Волкова, ее муж немедицинской профессии, санитар Слава, Юля Фрилих, анонимная брюнетка и врач паллиативного отделения Татьяна Анатольевна, у которой все сейчас и находятся в гостях.

— Вот вы были на третьем этаже, — обращается ко мне Татьяна Анатольевна, — я понимаю: это отделение для вас стало загадкой. Женщин, в палату к которым вы заходили, просто некуда деть. Две из них — бомжихи. А старушку, которую вы поили, привезли постинсультную к нам из четвертой больницы. Она узнавала только сына. Но он ходил к ней только месяца два. Я без слез не могла смотреть, как она вцеплялась ему в руки, звала: «Сынок! Сынок!» — а он ее эти руки от себя отдирал. Эти женщины не единственные пациенты, которых некуда деть. А пока они не освободят койки, другие люди, которым требуется паллиативное лечение, к нам не поступят. Наверное, этим людям место в каких-нибудь интернатах, но они все переполнены.

— У нас в крае есть интернаты с хорошими условиями, — говорит санитар Слава, следящий за закипающим кофе. — По телевизору показывали…

— Ой, много по этому телевизору покажут! Нашел кому верить! — обрушивается на него хор женских голосов. — Вон про Юлю тоже показали!

— А за то, что люди ухаживают за неоформленными, им денег не платят! — возмущается Волкова.

— Подождите! — выкрикивает брюнетка. — Если родственники пациентов с первого этажа пойдут в отказ и будут рассказывать федеральным каналам, что мы заставили пациентов говорить об оплате, то мы не сможем доказать факт взяток!

— А родственники уже пошли в отказ! — перекрикивает зашумевший стол Татьяна Анатольевна.

— Почему все это начало вас волновать только сейчас? — спрашиваю ее.

Я сразу поднимала вопрос: на сорок коек должно работать двадцать медсестер, а у нас — две. Сначала Юли в отделении не было, я работала одна и понимала: это не качественное медицинское обслуживание.

— Вы слышите! — взывает Волкова. — Никто не требует себе зарплаты в шестьдесят тысяч. Никто не говорит: «Платите мне, и я буду ходить на работу!» Люди говорят: на нас огромная нагрузка при маленькой зарплате.

— Я готова работать и за свои двадцать пять тысяч, просто пусть будут медикаменты, — говорит брюнетка. — Я не хилер!

— Заметьте, — продолжает Волкова, — мы в данном случае не ругаем всю систему, мы говорим о проблеме наших сочинских больниц. Врачам давно пора объединяться и в открытую говорить о своих проблемах.

— А ты расскажи! Расскажи, как от тебя ушла медсестра, которой заплатили за месяц восемь тысяч! — кричит ее муж. — А у нее дети маленькие и квартплата! Слава, расскажи, сколько ты получаешь?

— Шестнадцать или восемнадцать тысяч, — отзывается санитар. — Работал пять дней в неделю, делал все: чинил унитазы, краны, возил пациентов на прогулки. Переворачивал их, медсестре сил не хватает перевернуть. Белье менял, памперсы и на первом, и на третьем этаже.

— Мы рискуем своей свободой! — говорит Волкова. — Вон у Юли сертификат реаниматологии, но она в реаниматологии работать не хочет.

— А мне нечем обследовать и лечить больных, — говорит Фрилих. — Они узиста выгнали! А случись что, меня сделают виноватой и посадят. Я каждое лекарство должна у них выпрашивать в письменном виде. Я говорю: «Поставьте зонд», а мне отвечают: «Зонда нет». Я говорю: «Поставьте капельницу», мне говорят: «Системы нет». И я бегаю по всей больнице, ищу зонд или систему.

— А если не бегать? — строго спрашивает Волкова. — Если просто написать лист назначения и ждать?

— Ждать, когда пациент умрет? — спрашивает Юля.

— Нет, мы сейчас подошли к ключевому моменту. — Волкова громко опускает ладонь на стол. — С сегодняшнего дня, если у вас чего-то нет, пишите докладную прямо на имя ГВ (главного врача. — М. А.). Давайте наконец научимся действовать в рамках закона и себя защищать!

— Только пока мы будем писать служебные записки, пациенту это уже перестанет быть нужно, — буркает брюнетка. — Слушайте! Я реально буду лечить за эти двадцать пять тысяч!

— А знаешь, — возражает ей Волкова, — когда я вступала в «Альянс», для меня спусковым крючком стала именно маленькая зарплата. В мае президент издает указ (о росте зарплаты медиков — М. А.), а в июле я получаю зарплату четырнадцать с половиной тысяч. Я пришла к главврачу своей больницы: «Прошу разъяснить мне порядок начисления зарплаты». Экономист за подписью главврача расшифровал мне, из чего она складывается. Тогда мы написали в приемную президента. И получили ответ: «В вашей организации проведена проверка. Ваша зарплата соответствует законам РФ». И тогда я начала искать в интернете, читать законы и нашла «Альянс врачей», прочла их устав и подумала: «Вот он — выход из положения. Одному человеку бороться бесполезно. Одного врача системе легко задавить». Я связалась с «Альянсом», и оттуда пришел ответ: «Мы вам поможем, но при условии, что в вашей больнице будет наша ячейка хотя бы из трех человек, иначе мы не будем иметь права вмешиваться». Мы создали ячейку, в нее вступило двадцать три человека… Но теперь и для меня зарплата не главное. Теперь главное — наши трудовые права.

Оружие — публичность

Михаил Суханов

Анастасия Васильева — лидер «Альянса врачей» — влетев в московскую кофейню, бросает фиолетовую куртку на спинку стула.

— Нам, конечно, тоже надо было идти на третий этаж, — говорит она. — Но мы же, когда приехали, думали, сейчас нормально пообщаемся, и всё. Просто бывают главные врачи, которые по-другому себя ведут, а этот начал скандалить и сам сделал нам ролик. Многие главврачи сами спокойно показывают нам отделения, говорят: «Хорошо, тут мы исправим. Мы купим недостающее. Мы постараемся повысить зарплаты». И мы никаких роликов никуда не выкладываем. А зачем? У нас нет задачи идти на конфликт.

— А почему большинство главных врачей не идут с вами на конфликт?

— Они прекрасно понимают, что у нас есть оружие — публичность. Две трети главных врачей нас приглашают к себе в кабинет пить чай с печеньками. — Она косится глазами на смарт-часы — на экран потоком идут сообщения. — Извините… Наташ, — говорит в трубку, — тогда вызывай полицию! Звони Ване и скажи, чтобы пост в интернете написал. Скажи им, что если они тебя не пустят, то ты устроишь большой шум. Это у нас в Егорьевске ужасная ситуация, — говорит мне. — Лучше я их сниму, а то не дадут пообщаться, — она снимает с запястья часы.

— Почему вы этим занимаетесь?

— Я — врач-офтальмолог, десять лет работала ассистентом кафедры в НИИ глазных болезней. Раньше группы студентов состояли из десяти-двенадцати человек, а потом мне стали давать группы из двадцати пяти человек. А как я должна пятидесяти студентам на семинаре показывать больных? Как я могу научить пятьдесят человек? Экзамены упразднили вообще, оставили только центральное тестирование. Они приходят и все из телефонов списывают. А раньше экзамен в три этапа проходил.

— Почему это вас возмущает?

— Я не выполняла свою роль преподавателя. Студенты сейчас вообще могут на занятия не ходить, а в конце написать тесты, и если они получили свои шестьдесят баллов, я обязана поставить им зачет. Получалось, что моя роль преподавателя — просто профанация!

— Но вам же за эту роль платили…

— А я больше двадцати тысяч за это никогда не получала.

— А если бы платили больше?

— У меня ценности в другом. В том, чтобы стать настоящим человеком. А это то же самое, что собирать с деревьев яблоки и выбрасывать их в урну. Я не хочу быть частью такой системы. Потому что потом эти студенты пойдут лечить моих детей и родителей. А я прекрасно понимаю, что такое плохой врач.

— Мне показалось, что в Сочи все врачи не видят ничего страшного в том, чтобы брать с пациентов деньги.

— Да. А что делать? У нас так выстроена система здравоохранения. У нас уже такая ментальность: врач не может жить на те деньги, которые ему платят. И пациент это понимает. Он думает: я же прихожу бесплатно. Но на самом деле он приходит не бесплатно — мы каждый месяц платим пять процентов своей зарплаты в фонд ОМС.

— То есть врач уже подсознательно ожидает, что пациент ему заплатит, а пациент это чувствует?

— Вы абсолютно правы. Но это не вина врача и не вина пациента. Если бы врач получал деньги в соответствии с этими пресловутыми майскими указами, то у меня не было бы таких мыслей вообще.

— И все же ситуация в сочинской больнице — это локальный конфликт или отражение общероссийской ситуации в медицине?

— Не знаю. Мы же по вызову едем. Нам позвонила Юля Фрилих. А я же не могу ей на слово верить. Мы приехали и увидели, что там действительно конфликт и нет лекарств. Кормилицын — неплохой человек, но он хирург, а не управленец. А еще проблема в системе ОМС. Больнице деньги идут за пациента. А если ты хорошо лечишь пациента и он к тебе не возвращается, то ты получишь меньше денег. В этом вся соль. Если отделение пустует, врачи не получают денег. Абсурд.

— Вы говорите о порочности системы. Значит, ситуация возникла не сегодня. Отчего же именно сегодня идет такая волна врачебных дел?

— После каждой новой публикации, после каждого нового дела в обществе начинается какое-то движение, начинает идти волна, а ментальность — меняться. Уже не так работает это рабское мышление: лишь бы дожить до пенсии…

— А все же почему вы организовали профсоюз?

— Недовольство ситуацией со студентами было не единственной причиной. У меня был аспирант — иностранный студент. Мы проводили научную работу — измеряли внутриглазное давление у пациента во время лапароскопической операции. Нам не давали прибор для измерения. Я написала заявление ректору с просьбой выдать прибор. Мне сказали: «Что ты кляузничаешь?» В общем, я решила, что больше так не могу. Я написала заявление на увольнение на три страницы. Кстати, надо его опубликовать… А через два месяца моя мама мне написала: «Настя, что мне делать? Мне тоже принесли уведомление». Мама там работала с самого основания, и мы с сестрой-близняшкой ходили к ней на работу с трех лет. Ее должность сокращалась, и ей предложили три на выбор — уборщик помещений, бухгалтер и лаборант. Мама — доктор наук. Меня это возмутило. Я начала писать всем — своим пациентам, в прессу, записала видеообращение. Мы хотели через суд остановить увольнение. Нам нужны были юристы для защиты в суде. Денег не было. А я лечила Алексея Навального, когда ему плеснули зеленкой в глаз. Поэтому, когда я писала всем пациентам, то и ему написала. Из всех ответил только он и согласился помочь. Потом мы с ним встретились и разговорились по поводу профсоюза. Это была его идея, не моя. Но в результате вся ответственность легла на меня.

— Наверняка он почувствовал, что у врачебных дел есть политический потенциал…

— Не знаю… Но ко мне начали обращаться люди. И, честно скажу, когда я приехала в первый раз в Видное (из больницы Видного записан первый ролик профсоюза. — М. А.), я испытала массу неприятных ощущений и чудовищное напряжение. Не очень-то приятно бросаться на амбразуру… У меня первое время не было денег на оператора, я все снимала сама и монтировала сама.

— А сейчас на что вы существуете?

— На взносы и пожертвования.

— А как вы относитесь к тому, что многие врачи, обратившиеся в ваш профсоюз, поддерживают Путина?

— Для меня это не важно.

— Ну как не важно? Люди, которым близка ваша деятельность, не захотят иметь ничего общего с «Альянсом» только потому, что он ассоциируется с Навальным.

— Да вы знаете, я же тоже к Путину нормально отношусь. Мне неважны политические взгляды врачей. Мне важно, чтобы был порядок и не было такого ужаса, как в сочинской больнице.

Забастовка в Перми

Ночью в Перми выпал снег. Заведующая отделением неонатологии шестой городской больницы Ирина Петрова выходит из трехэтажного здания персикового цвета. Деревья стоят в снегу, и дорога от роддома к выходу из больничного комплекса еще не протоптана. Ирина Николаевна Петрова — героиня еще одного ролика «Альянса». Она пожаловалась на высокую нагрузку и маленькую зарплату.

— Мой рабочий день уже закончился, — говорит она. — Мы только что девочку родили. Я работаю в этом роддоме с девяносто третьего года. Я помню, у меня в начале было это ощущение внутренней дрожи, а потом прошло. Но до сих пор очень сильный стресс, когда рождается тяжелый ребенок. Там счет идет на секунды — первые тридцать секунд ты проводишь первые реанимационные мероприятия, оцениваешь. Оказываешь вторые, и, если после этого ему не становится лучше, стресс начинает нарастать. Ну а как? Если ты ему сейчас не поможешь, он умрет. Мы же тоже проживаем с ним его жизнь.

— Вы хотите сказать, что ваша жизнь состоит из маленьких тридцатисекундных жизней, которые вы проживаете с рождением каждого ребенка? — спрашиваю ее, пока мы идем по снегу.

— Так можно сказать. Сейчас, конечно, медицина вперед шагнула и дети рождаются без тяжелых врожденных пороков. Но вот родился ребенок весом в пятьсот граммов, и на него просто пашет вся команда роддома. Ему вводится дорогостоящий препарат, который поддерживает легкие расправленными. И я, как заведующая, не ухожу из отделения, пока этот ребенок не перестанет… хулиганить. Знаете, раньше-то мы учились на своих ошибках, а сейчас молодые врачи учатся на симуляционных куклах. И когда им попадается такой ребенок, у них жуткий стресс. Они выходят, а руки трясутся, даже если я все это время стояла у них за спиной. А еще мама! И родственники, которым теперь разрешено присутствовать на родах. Представляете, если возникает стрессовая ситуация, то стресс — у тебя, у родственников, которые у тебя за спиной, и у мамы, которая спрашивает: «Ой, а почему он такой синенький?!» Ты в этот момент мобилизуешь все свои силы на спасение. А им кажется, что ты что-то плохое хочешь сделать с их ребенком.

— А почему им так кажется?

— Ну, потому что разные люди у нас в профессии есть. Вот сейчас, после всех скандалов, я работаю только на ставку, но если будет тяжелый ребенок, я никуда из отделения не уйду… В общем, у нас в этом году такая ситуация сложилась: врачи из отделения разбежались, остались я, двое врачей с маленькими детьми и одна беременная. Работать было практически некому. Я пыталась до главного врача донести, что мы практически работаем на две ставки, а платят нам как обычно. И физически мы работали за двух врачей. То есть у тебя по факту две ставки, и ты еще дежуришь два, а то и три раза в неделю. Но главврач сказал, что денег нет.

— А почему врачи разбежались?

— Из-за маленькой зарплаты. У нас, например, оклад врача-дежуранта-совместителя — одиннадцать восемьсот. Плюс надбавка на категорию, плюс стаж, плюс вредность, плюс стимулирующие надбавки по родовым сертификатам. У нее получалось, если она работает на ставку, шестнадцать тысяч.

— Но ведь когда врачи приходили устраиваться на работу, зарплата была такой же, и они на нее добровольно согласились?

— С тех пор жизнь стала дороже. Шестнадцать тысяч сейчас и три года назад — это разные деньги. В прессе пишут, что средняя зарплата у нас хорошая. Но она хорошая за то, что мы на работе живем. Никто не хочет этого понять! Очень удобно среднюю зарплату врача считать. А если ты в пятидневку работаешь и вовторник у тебя дежурство, то ты с работы только вечером в среду уйдешь. А у нас два или три дежурства в неделю. Представляете, как вымотан врач? Ну вот, смотрите… — Она достает из сумки квиток: — Это моя зарплата. Оклад — пятнадцать тысяч сто сорок, плюс за вредность триста шестьдесят два рубля… Вам не смешно? Мы же с ВИЧ-инфицированными работаем. У нас недавно одна дама была, она нас всех раскидала, обматерила и прыгала на животе — ей так было удобней. А когда роды, то кровь идет, околоплодные воды идут, и все это инфицировано вирусом. Конечно, мы одеваемся. Но когда человек так себя ведет… А сколько раз воды прилетали нам в рот, в глаза? Нам в глаза все регулярно залетает. И эти триста шестьдесят два рубля — не за одну пациентку, а за всех.

— У вас много бывает ВИЧ-инфицированных?

— В сентябре десять, в октябре — четыре. И если тебе инфицированная кровь попала, не дай бог, в глаз или ты иглой укололся, то в течение месяца ты пьешь ретровирусные препараты. Но детки их опасны только в момент рождения. А когда мы его помыли, одели, обработали, дали те же препараты, что и маме, и не позволяем ей его грудью кормить, то риск, что он от нее заразится, очень маленький… В апреле ушла еще одна врач. Напряжение выросло. Главный врач не реагировал. Мы в отделении написали письма в прокуратуру, в министерство здравоохранения, в трудовую инспекцию и губернатору. Пришла трудовая инспекция, нашла нарушения — например, нам за дежурство платили не сто процентов, а семьдесят. Почему — не объясняли. Сразу начали платить сто. Но мы по-прежнему работали вчетвером на десять с половиной ставок. Нам стали отдавать пустые ставки для распределения между нами. И вот он интенсив, за который я получала… — она находит строчку в квитке, — восемь шестьсот. Мы делили эти ставки, но дома я практически не была.

— И сколько вы за это получали?

— В том-то и дело, что мне говорили: «А че ты разоралась? У тебя зарплата семьдесят тысяч». Я говорю: «Ну подождите! Я работаю на две ставки. Плюс я заведующая!» А так у меня зарплата в среднем — тридцать пять тысяч. А то, что семьдесят, — естественно при такой нагрузке. Хотя наше правительство отчитывается: по краю у врача средняя зарплата — пятьдесят две тысячи. А где она пятьдесят две? В июле, когда я была в отпуске, ушла еще одна врач — у нее трое детей, она пахала здесь и еще на ставку бегала по вызовам. Ее пригласили в Подмосковье на большую зарплату. И когда она ушла, нам вообще стало невозможно закрыть график по дежурствам. Я обратилась к главврачу, он сказал: «Я вас услышал». Тогда одна из наших врачей, Анастасия Тарабрина, обратилась в «Альянс». Я забила в поисковик «Альянс», смотрю — это профсоюз Навального. Я говорю: «Насть, я не готова с ними сотрудничать. Я-то не против власти нашенской. И не хочу в этом участвовать». Но с другой стороны… вот Путин издает указ, что у нас должна быть такая-то зарплата. Я иду с указом к руководству, а мне говорят: «Указ он издал, но финансами его не подкрепил. Оплата за пациента не увеличилась». Стоимость родов, действительно, какой была, такой и осталось: девятнадцать тысяч мы получаем из Фонда медицинского страхования. И неважно, сколько дней у нас находится мать и какой ребенок родился — тяжелый или здоровый. Тот препарат для раскрытия легких по факту стоит двадцать пять тысяч. А на недоношенного ребенка нужно два или три флакона. С родственников брать?! Не-е-ет! Вы что! Разве так можно? Не-е-т, никогда. Что-что, а в нашей больнице такого нет. Это на юге традиция — медперсонал шагу не ступит, пока ему не заплатят. А нам все равно. Нам неважно — богатая женщина поступила или бедная. Вон у нас сейчас в отделении женщина, которая без трусов приехала. Дом у нее сгорел. Так мы ей сами и на трусы собрали. А если б ее ребенку нужен был препарат на семьдесят пять тысяч, она бы без вопросов его получила. Не-не, такое даже не говорите… А потом к нам приехал «Альянс». Меня вызывает главный врач: «Вы не хотите из “Альянса” выйти?» Ну слушайте, я же тоже не чебурашка — вступать и выходить. Я ничего плохого не делаю, никаких политических требований не выдвигаю. Единственное, о чем я прошу, — нормальные условия работы и нормальная оплата.

— Вы тогда получали семьдесят тысяч. Вас эта зарплата не устраивала?

— Устраивала. Но не устраивало то, что я и мои врачи работали на износ. Я устала повторять, что я не в политике. Просто мы с этим графиком, который не могли закрыть, дошли до ручки. Предел же должен быть. И тогда Настя Тарабрина объявила забастовку. А я знаете, как об этом узнала? Открываю интернет, читаю: «Врачи ГБ шесть объявили забастовку». Думаю: «Интересно, в каком это городе?» Смотрю, а там — я! Звоню Насте: «Ты зачем так сделала?» Она: «Понимаете, Ирина Николаевна, с ними по-другому нельзя». Приехала министр здравоохранения, прокуратура, главный неонатолог области. Прокуратура нам говорит: «Да вы же в начале года сами подписали заявление, что готовы работать на две ставки. Что с тех пор изменилось?» А мы действительно в начале года пишем заявления: «Прошу разрешить совместительство до двух ставок». И после этого тебе не положена оплата сверхурочки.

— А зачем же вы подписали это заявление?

— Понимаете, в начале года тебя спрашивают: «Вы же хотите дежурить и получать больше?» А какой врач откажется?

— А в чем выражалась забастовка?

— А ни в чем. Наши пациенты об этом не узнали. Мы так же работали… Сейчас все дежурства нам закрыли, пригласив совместителей. А мой рабочий день заканчивается в пятнадцать-пятнадцать.

Неонатолог поворачивается и идет обратно к роддому.

— Ваш рабочий день уже закончился, — говорю я. — Почему вы не идете домой?

Ирина Николаевна возвращается ко мне. Сует промокший зарплатный квиток в сумку.

— Понимаете, у меня там сейчас четырнадцать деток, — говорит она. — У кого-то может обостриться заболевание. Кто-то может просто поперхнуться и захлебнуться. Там есть врачи, но заведующая — я. Вы знаете… любой ребенок не чужой. У меня есть фраза, которой я всегда молодых врачей учила: «Вот пока ты его не полюбишь, он не выздоровеет». Дети же всякие бывают — и ушастые, и толстые, и страшненькие. Но кто-то его должен полюбить. Если он тяжелый, мама в шоке, она не способна оказать ему поддержку. А ребенок видит, что мама в шоке, врач его не любит, и думает: раз меня никто тут не любит, пойду-ка я отсюда». Ребенка надо любить, он — маленький и бескорыстный, он чувствует любовь, даже если эта любовь чужой тети.

Неонатолог Ирина Петрова под заснеженными березами возвращается в свое отделение, протаптывая новую дорожку в снегу.

Сердце младенца

Вечер этого дня и весь следующий уходит на попытки получить комментарии главного врача больницы номер шесть и минздрава Пермского края. Секретарь главврача сообщает: он на медицинской конференции, номер его личного мобильного она дать не может. Замглавврача, на которого она меня переключает, говорит, что не имеет права давать комментарии, как и пускать меня в неонатальное отделение для беседы с врачами. Пресс-секретарь министерства отвечает на звонок в девять утра, обещает выяснить, кто сможет пообщаться с журналистом, но перестает отвечать на звонки. И только в пять часов вечера, уже после появления в соцсетях моего поста, критикующего процесс коммуникации с министерством, раздается звонок.

— Добрый день, — говорит мужской голос. — Я замминистра Михаил Суханов. Готов дать вам интервью. К шести вечера он приезжает в кофейню — в костюме и галстуке. Заказывает чай и кладет руки на стол.

— Я не знал, что вы приехали, — говорит он. — Я случайно услышал разговор о вас через открытую дверь кабинета. Если конкретно по больнице, то конфликт мы рассматриваем со всех сторон, чтобы интересы всех сторон были учтены…

— А назовите, пожалуйста, стороны конфликта…

— Ну, во-первых, доктора, — вздыхает он. — Во-вторых, пациенты. В-третьих, официально минздрав. Но есть и еще одна сторона, которая разбалансирует всю ситуацию, — «Альянс врачей».

— А разве «Альянс» мог бы разбалансировать ситуацию, если бы у больницы не было проблем?

— Ситуация в медицине по всей стране не идеальна. — Он еще раз вздыхает. — Мы стараемся приблизить ее к нашему представлению об идеале. Но вы же понимаете, что конфликт в шестой больнице — это не конфликт уровня минздрава и всей страны. Это локальный конфликт уровня главного врача. Я сам до недавнего времени работал главврачом и в первую очередь говорил своим врачам, что они должны относиться к пациентам как к родственникам.

— Ничуть не сомневаюсь, что вы были прекрасным главным врачом. Но сейчас вы чиновник. Ответьте мне как чиновник: в чем суть конфликта?

— Это конфликт бытового уровня… Есть доктора, которые любят работать и готовы работать больше. Не с восьми утра до четырех дня, а дольше. И они получают больше денег. Я, как главный врач, это только приветствовал. Человек, работая на ставку, получает компенсационные выплаты. В Пермском крае это процентов пятнадцать. И стимулирующие выплаты, то есть они еще могут получить пятьдесят пять процентов от ставки. А дальше — это уже вопрос к главврачу, как он докручивает эти выплаты. Важно выдавать людям премии за высокие результаты работы. И делать это каждый месяц, не превращая выплаты в рутину. Вы должны меня правильно понять… Как относиться к человеку, который говорит: «Я хочу работать только на ставку и не больше»? То есть ему наплевать на отделение, на пациентов, он хочет поскорее уйти домой. Хорошо, тогда есть другие врачи, которые придут и заместят вас. Но вы тогда, естественно, получите меньше. А еще не забывайте, что у нас в стране идет демографический спад и мы не можем искусственно сделать так, чтобы повысилась нагрузка на неонатальные отделения. Чем меньше пациентов, тем меньше денег получает больница.

— Но конкретно эти врачи не хотели работать меньше, а получать больше. Наоборот, у них случился перегруз.

— Конфликт был бы убит в зачатке, если бы они сразу пришли в минздрав и рассказали о своей проблеме, сказали бы: посмотрите, больница зарабатывает столько, а мы получаем — столько.

— А вы сами не знаете, сколько там зарабатывают?

— Мы каждый месяц смотрим по среднему уровню зарплаты каждого учреждения.

— Хорошо… Вопрос ребром: по-вашему, шестнадцать восемьсот — это приемлемая плата за ставку?

— Это общепринятая норма в Пермском крае. Ставки определяем не мы, а министерство труда. Врач — самая высокооплачиваемая профессия в мире. Я учился в Израиле и Швейцарии. Я очень много оперировал, но у меня даже и мысли не было, что я могу уйти домой, когда пациенту плохо. Но смысл не в окладе, а в том, сколько вообще зарплатных денег ему приходит на карту. И он смотрит: «О, хорошая сумма! Пойду завтра с детьми в кино».

— А если ради этих денег он уже так переработал, что нет сил идти с детьми в кино?

— Вот этот вопрос и должен решать главный врач. В системе достаточно денег, чтобы решить вопрос комплектации кадрами. У нас есть дорожная карта по Перми. Сейчас средняя зарплата по Перми составляет пятьдесят семь или пятьдесят девять тысяч рублей, с которых работодатель платит налоги.

— Как вы относитесь к тому, что ситуация, которую вы называете локальной, получила политический окрас?

— Для нас это неважно, мы стараемся не политизировать медицину. Наше призвание — лечить пациентов. И, поверьте мне, врач, работающий на полторы ставки, — это нормальное явление.

— А если врач работает на две ставки и при этом дежурит три раза в неделю?

— Тогда у него будет гигантская переработка, и с этим должна разбираться трудовая инспекция. Но вы знаете, что сейчас минздрав подключился и помощь этому отделению оказана в полном объеме?

Когда я выключаю диктофон, Суханов рассказывает, как он работал кардиохирургом и оперировал сердца недоношенных детей, которые были размером с ладонь взрослого. Он погружается в описание процесса и говорит с таким же блеском в глазах, с каким говорила о детях Ирина Петрова.

— Если ты чуть сильнее надавишь на скальпель, то перережешь все сердце, — говорит он. — Но если ты кардиохирург, то ты не надавишь. Если ты настоящий кардиохирург, твоя рука никогда не дрогнет. А вы не могли бы написать, что я не только чиновник, но и кардиохирург?

 На момент публикации репортажа паллиативное отделение третьего этажа сочинской больницы номер пять было в срочном порядке расформировано, а его пациенты переведены на первый этаж.

Хочешь стать одним из более 100 000 пользователей, кто регулярно использует kiozk для получения новых знаний?
Не упусти главного с нашим telegram-каналом: https://kiozk.ru/s/voyrl

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Хочу жить Хочу жить

Изменить ситуацию в здравоохранении может только удвоение его финансирования

Эксперт
И не забыть про десерт И не забыть про десерт

Лето с подчас хаотичной и не вполне правильной едой закончилось

Худеем правильно
Дополнительный налог — в факел Дополнительный налог — в факел

Минэнерго, нефтяники и химики выступают против возможного введения НДПИ на ПНГ

Эксперт
Предновогодний шопинг: как нас обманывают интернет-магазины Предновогодний шопинг: как нас обманывают интернет-магазины

В разгар предпраздничной горячки легко попасться на удочки маркетологов

Psychologies
Выйти из сумрака Выйти из сумрака

С балкона небоскреба сорвать сливу или персик — для Китая это уже не фантастика

Вокруг света
Новая Skoda Octavia для России: техника, опции, дата продаж Новая Skoda Octavia для России: техника, опции, дата продаж

Чем удивила Octavia четвертого поколения

РБК
Нам такие дóроги дороги Нам такие дóроги дороги

Платные хайвеи не должны подменять собой строительство бесплатных магистралей

Эксперт
Какого рожна нам надо? Правильно ли социологи понимают россиян в их желании перемен Какого рожна нам надо? Правильно ли социологи понимают россиян в их желании перемен

До 60% россиян высказались за перемены, притом «решительные и полномасштабные»

СНОБ
Неистребимая легкость бытия Неистребимая легкость бытия

В Новом Орлеане устраивают очередной Марди Гра

Вокруг света
Авторы «Антиглянца» — о влиянии, доходах и анонимности Авторы «Антиглянца» — о влиянии, доходах и анонимности

О жизни за пределами мессенджера, рекламных бюджетах и недостатке самоиронии

РБК
Подарок матери осужденного Подарок матери осужденного

Почему российские суды почти никого не оправдывают

Русский репортер
Инновации в молоке Инновации в молоке

Российский рынок молочной продукции продолжает перестраиваться

РБК
«Это было волнительно!» «Это было волнительно!»

Наши читатели поделились личным опытом пользования шеринг-услугами

РБК
Код да Винчи Код да Винчи

Фигура гения Возрождения до сих пор остается окутанной завесой тайны

Караван историй
Балканская мечта Балканская мечта

Говорят, что туристы, впервые увидев Белград, влюбляются в него сразу

Лиза
Жизнь в розовом цвете: Надежда Сысоева Жизнь в розовом цвете: Надежда Сысоева

Резидентка Comedy Woman Надежда Сысоева старается нести в жизнь прекрасное

Glamour
Каршеринг в СССР: на чем ездили и сколько это стоило Каршеринг в СССР: на чем ездили и сколько это стоило

Как работал прокат автомобилей в стране, где развивался коммунизм?

РБК
Базовый уход за телом: самомассаж в домашних условиях Базовый уход за телом: самомассаж в домашних условиях

Зачем тратить много денег на курс массажа, если можно сделать его дома самой

Cosmopolitan
В последний вагон В последний вагон

Поздних мам становится все больше. Что об этом думают врачи?

Лиза
Бизнес-ангел Бизнес-ангел

Эдвард Нортон вложился в Uber и снимает фильм о человеке с синдромом Туретта

GQ
#наболело #наболело

Петербург переживает ресторанный бум, а по коммуникации у нас опять двойка

Собака.ru
Юрист, лоббист, бизнесмен: что известно о Хантере Байдене, из-за которого может уйти в отставку Дональд Трамп Юрист, лоббист, бизнесмен: что известно о Хантере Байдене, из-за которого может уйти в отставку Дональд Трамп

Он может стать причиной импичмента Трампа или его орудием в предвыборной борьбе

Forbes
Его главные женщины Его главные женщины

Мама, дочь и другие дамы его сердца – как тебе вести себя с ними

Лиза
Дмитрий Мецаев: Хотите чего-то добиться — наденьте костюм Дмитрий Мецаев: Хотите чего-то добиться — наденьте костюм

Бизнесмен Дмитрий Мецаев всегда следовал своим мечтам и не боялся перемен

СНОБ
Глинтвейн из белого вина: рецепты, которые помогут пережить осень и зиму Глинтвейн из белого вина: рецепты, которые помогут пережить осень и зиму

На повестке дня — лучшие способы приготовления глинтвейна из белого вина

Playboy
Геймер — не диагноз! Геймер — не диагноз!

Если подросток увлечен компьютерными играми, это не повод тащить его к психиатру

Psychologies
Нежная игра: как женщины отвоевывают себе место в бейсболе Нежная игра: как женщины отвоевывают себе место в бейсболе

Первый женский чемпионат мира по бейсболу прошел только в 2004 году

Forbes
Прощание с декадой: чем запомнилась мода 2010-х Прощание с декадой: чем запомнилась мода 2010-х

Вспоминаем минувшие десять лет мужской моды и немного грустим

GQ
Все дело в зеркалах Все дело в зеркалах

Что такое зеркальные нейроны и чем им обязано человечество

Огонёк
Медицина Медицина

Цифры, факты, открытия в области медицины

Огонёк
Открыть в приложении