В России может произойти обновление дискурса прав человека и их переосмысление

ЭкспертОбщество

Забытые права забытого человека

Конец монополии наследников диссидентов на правозащитную сферу в России может привести к обновлению самого дискурса прав человека и их переосмыслению в новых капиталистических реалиях страны

Михаил Рогожников, Тихон Сысоев

Элеонора Рузвельт держит Всеобщую декларацию прав человека, принятую в 1948 году

Смену главы Совета по правам человека (СПЧ) при президенте России с классического правозащитника на человека не из правозащитной когорты многие восприняли как опасный сигнал. Михаил Федотов — человек, отчисленный в 1968 году с юридического факультета МГУ за участие в правозащитной деятельности, соавтор едва ли не самого прогрессивного закона 1990-х годов «О СМИ», провозгласивший десталинизацию одной из главных задач СПЧ. Он — плоть от плоти советского диссидентства, а сменяет его Валерий Фадеев типичный либерал-консерватор, никак с диссидентством не связанный.

Диссидентство в России исторически зарифмовано с правозащитой. Первое органически перетекло во второе после краха советского проекта и было тесно связано с теми демократическими преобразованиями, которые начались в России чуть более тридцати лет назад.

По мере укрепления и централизации уже нового государства правозащитникам отвели несколько институций, наиболее значительная из которых — Совет по правам человека. Однако теперь характер этого оплота диссидентства оказался под вопросом. Новый глава СПЧ сразу заметил, что сделает акцент на защиту социально-экономических прав, оговорившись, что не умаляет значимости прав политических и личных. Но и это уже было как-то не по канону.

До этого Совет почти не занимался социально-экономическими правами. В фокусе были нарушения политических и личных прав, разбор наследия советского тоталитаризма, но не права трудящихся, равно как и противостоящего им бизнеса.

Таким образом, ротация в СПЧ явно обозначила смену эпох в отечественной правозащите. И, как и полагается всякому переходному периоду, эта смена эпох приоткрыла сразу несколько глубинных конфликтных линий в сфере защиты прав человека в России.

Тихая революция

В своем недавнем исследовании политолог Олеся Захарова, проанализировав 112 выступлений политиков верхнего эшелона за период 2000–2014 годов, фиксирует устойчивую тенденцию смещения акцентов. От необходимости развития самостоятельности и активности граждан — к «риторике угроз и защиты», когда «реализация большинства прав и свобод репрезентируется как действия, сопряженные с “серьезными” угрозами для граждан, от которых их призвано защитить государство». Эта тенденция, однако, неоднозначна, в экономической части государство, напротив, поощряет граждан к самостоятельности — всячески поддерживая публично индивидуальное предпринимательство, самозанятость, индивидуальные пенсионные счета.

Одновременно в самом общественном сознании проблематика собственно прав человека сегодня начинает восприниматься с существенно большим интересом, чем это было в конце 1990-х — начале 2000-х.

Как показали итоги исследования доктора социологически наук Натальи Тихоновой «Соотношение интересов государства и прав человека в глазах россиян: эмпирический анализ» («Полис. Политические исследования». 2018. № 5), которое охватывает период с середины 1990-х годов до 2017 года, в общественном сознании наметилось «движение от приверженности идее всевластия государства к поддержке приоритетности соблюдения прав человека». По данным за 2017 год, около трети опрошенных не имеют четко выраженной позиции по вопросу приоритетности интересов государства или прав человека («молчаливое большинство»), а оставшаяся часть раскололась на две полярные, но одинаковые по количеству группы, отдавшие предпочтение государству или правам человека. Однако интересно, что в противовес европейской логике исследование показывает: для тех, кто отодвигает значимость государства на второй план, социально-экономические права обладают куда большей ценностью, чем политические.

И есть еще одна конфликтная линия, уходящая к самим наследникам диссидентского движения. Если государство все эти годы стремилось просто перетянуть повестку прав человека на себя, пытаясь превратить их в инструмент внутреннего системного регулирования и наращивания электоральной поддержки, то правозащитники, наоборот, постоянно делали акцент именно на политические права, сознательно игнорируя значимость социально-экономического пакета, явно или неявно политизируя саму концепцию прав человека.

А в самом центре этого клубка противоречий оказался обычный незащищенный человек, для которого единственной формой легального протеста против нарастающей бюрократической мощи и странного молчания правозащиты осталась вызывающая либеральную насмешку ностальгия по мифологической стабильности советских времен.

Основа правозащиты — сам человек и его неотчуждаемые права — будто бы оказалась забыта. И для того, чтобы понять, из каких нитей сплеталось это понятие в Европе и в России, нам придется сделать шаг назад.

Антропологический минимум

Возникновение прав человека напрямую связано с появлением государства эпохи модерна как системы публично-правовых институтов, имеющей своей целью ограничение любого частного произвола — исходящего ли от заурядного буржуа или от захмелевшего от своей безнаказанности монарха. Это не означает, что сама проблематика прав человека никак не была представлена ранее: мы встречаем ее осмысление, например, у стоиков, римских юристов или в иудео-христианской религиозной культуре. Однако в строго правовом смысле права человека приобретают значимость именно в государстве модерна, которое возникает как результат общественного договора, поставившего на первое место публичное право в качестве предельной инстанции, регулирующей взаимоотношения граждан.

«Если мы откроем наш Уголовный кодекс, то увидим, что такие преступления, как, например, кража, грабеж или порча чужого имущества, относятся к нарушению публичного права — права, затрагивающего интересы государства, — рассказывает Александр Марей, кандидат юридических наук, ведущий научный сотрудник Центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ. — В Древнем же мире или в Средние века все эти преступления имели сугубо частноправовую природу. А сообщества, построенные на основе частноправовых отношений, не предполагают в своем дискурсивном наборе представлений о правах человека за их ненадобностью».

Как замечал философ Юрген Хабермас, само представление о достоинстве человека до возникновения гражданского общества не обладало универсальной значимостью, но всегда было принципиально конкретным: «Личность могла черпать свое достоинство и уважение к себе самой из дворянского кодекса чести, из сословного этоса ремесленных цехов или, скажем, из корпоративного сознания университетов». Однако вместе с появлением теории общественного договора, которая, в частности, была разработана в «Левиафане» Томасом Гоббсом, а чуть ранее в трудах голландского юриста Гуго Гроция, конкретизация достоинства, как и в целом вся частноправовая сфера, уходят на второй план.

Согласно этой теории, человек в своем естественном состоянии изначально обладает всей полнотой прав и всей полнотой притязаний. Когда же люди принимают решение выйти из естественного состояния, они и приходят к заключению общественного договора. «Общественный договор — это такое обещание в будущем, становясь его участником, люди сейчас отказываются от ряда своих прав в пользу государства, чтобы впоследствии получить стабильность, спокойствие, порядок, комфорт и так далее, — замечает Александр Марей. — То есть человек, покидающий свое естественное состояние, отказывается от всего, от чего только может отказаться, чтобы не перестать при этом быть человеком. Тот минимум прав, без которых он полностью утратит свою человечность, и составляет его неотчуждаемые права. И прямая обязанность государства — быть гарантом их соблюдения».

Так, Гоббс будет говорить, что нельзя отказаться от права на жизнь, и это становится тем единственным правом, которое он оставляет за человеком в состоянии общественного договора. Бенедикт Спиноза прибавит к этому право на свободу совести. Джон Локк, игнорируя свободу совести, присовокупит еще и право на частную собственность. И дальше этот своеобразный «антропологический минимум» будет уточняться, расширяться и корректироваться вплоть до наступления Великой французской революции, когда права человека из области философской теории перейдут в область права и закрепятся в выверенном нормативном документе — «Декларации прав человека и гражданина» (1789), а чуть ранее — в Конституции США (1787).

Итак, за человеком закрепляется первый пакет прав: личные и политические. Однако впоследствии, вместе с разочарованием в итогах Великой французской революции и глубоким кризисом либеральной традиции, сама идея «естественности» прав человека начинает подвергаться сомнению, а сам набор прав — именно как тот самый необходимый антропологический минимум — будет постепенно расширяться вместе с экономическим развитием, социальными трансформациями и усилением государства.

Фрагмент титульного листа книги Томаса Гоббса «Левиафан» (1651)

Например, подъем движении национального самоопределения приведет к тому, что дискурс прав человека на время отступит перед призывами к коллективной эмансипации. Кроме того, на первый план выдвинутся неприкосновенность прав собственности и утилитаризм, настаивающий на коллективной пользе, заслонившей собой, как тогда казалось, устаревшую риторику естественных прав. Наконец, в 1832 году вместе с возникновением социалистического учения начнется борьба за отстаивание, а затем и соблюдение социально-экономических прав человека.

Возращение к идее естественности прав человека в их универсальном и неотчуждаемом виде в полной мере произойдет уже после двух мировых войн. «Всеобщая декларация прав человека», принятая в 1948 году и ставшая базисом для большинства современных национальных конституции, была итогом рефлексий всего имевшегося на тот момент опыта сосуществования человека и государства.

Блеск и нищета русского либерализма

А что Россия? Ввиду того, что сама идея прав человека генетически связана с либерализмом, слабость которого в российской интеллектуальной традиции очевидна, хоть какие-то проблески дискуссий на этот счет можно зафиксировать только в 50-х годах XIX века.

Андрей Валицкий в своем исследовании «Философия права русского либерализма» выводит два главных детерминанта, которые оказали определяющее влияние на русскую либеральную мысль. Во-первых, это чрезмерное увлечение интеллигенции социализмом, а во-вторых — стоявшая перед русскими философами права специфическая задача реабилитировать право как таковое, постоянно выступая с критикой по двум фронтам: против правового нигилизма и против правового позитивизма.

Существенным оказался и исторический контекст. Так, до второй половины 50-х годов XIX века основные интеллектуальные течения в империи находились в ситуации, когда они не могли артикулировать свои позиции в политико-правовом поле, — это было просто несовместимо с николаевским самодержавием. Потому им постоянно приходилось «деполитизироваться». Сами сторонники либеральной концепции были в меньшинстве. Даже позднее, в пореформенный период, их институциональный оплот — новые судебные органы — не был защищен ни традицией, ни конституцией. Наконец — и это, пожалуй, самое существенное — русским либералам, в отличие от их западных единомышленников, сразу пришлось оппонировать не только государству, но и очень серьезному оппоненту слева.

«Нужно помнить, что классический европейский либерализм формируется в ситуации, когда врагов слева у него нет, — рассказывает Андрей Тесля, кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета имени Иммануила Канта. — В России же он сразу окажется зажат между двумя полюсами — социалистическим и консервативным. Что оставалось делать в такой ситуации? Пытаться апеллировать к массам? Но они уже были либо захвачены социалистическими программами, либо глубоко интегрированы в консервативное поле. Поэтому мы и видим, что русские либералы, с одной стороны, попытались использовать существующую власть как инструмент для осуществления либеральной программы сверху, а с другой — сделали свою собственную программу более левой».

И действительно, программа партии кадетов во многом была выстроена на социалистической логике, а один из самых видных представителей русской либеральной мысли Борис Чичерин будет постоянно настаивать на сохранении неограниченной монархии, полагая, что император вполне может выступать агентом либерализма.

Все это и привело к тому, что, во-первых, в российском интеллектуальном пространстве политические права сразу были оттеснены на второй план правами социально-экономическими, а во-вторых, в дискурсе самих прав человека отсутствовало их естественно-правовое происхождение — то есть осознание того, что человек заключает общественный договор и в обмен на это рассчитывает на некий априорный набор прав.

«Одно дело, когда, скажем, идут дебаты вокруг дальнейшего расширения прав человека в Австро-Венгрии, где у богатых и бедных какая-то часть фундаментальных политических прав уже реализована, — замечает Андрей Тесля. — Другое дело Российская империя, где ни о каких политических правах и речи не шло. Можно вспомнить проект Сергея Зубатова, который просто предлагал сделать монархию социальной. Большинству населения что больше всего нужно? Политические права? Нет, им нужна социальная защита, считал он, а это значит, что защитником прав рабочих должен выступить монарх».

В этом смысле принципиальное расхождение между большевиками и меньшевиками весьма показательно. Последние, как известно, настаивали на том, что после свержения самодержавия в России необходимо сначала создать капитализм по западному образцу, а уже после этого начинать строительство социализма. Большевики же полагали, что этот промежуточный этап совершенное излишен и что подлинную демократию — со всем набором прав — возможно построить и путем диктатуры пролетариата.

Собственно, сталинская Конституция 1936 года, пусть только на бумаге, эту цель закрепила в качестве достигнутой в реальном юридическом поле. Совсем не случайно идеолог сменовеховства Николай Устрялов, который тогда вернулся в СССР и видел, что на самом деле происходит в стране (сам он будет расстрелян в 1937 году), постоянно твердил в каком-то гегелевском порыве, что принятая конституция — «великая хартия социального раскрепощения», «золотая булла рабочих и крестьян», «нерушимая основа реальной демократии, реальной свободы».

Конечно, эта норма бесконечно далеко отстояла от реальности, однако таково изначальное положение всякой нормы. Право никогда не совпадает с реальностью, но всегда оказывает на нее влияние, постепенно к ней приближаясь.

Страна стояла на пороге возникновения правозащитного движения.

Борис Чичерин (1828–1904), русский правовед, философ, видный деятель русского либерального движения

Правозащитный тупик

Идея прав человека попадает в советский правовой контекст в послевоенное время. Сначала, в 1948 году, недавно созданная ООН приняла Всеобщую декларацию прав человека. Затем, в 1966 году, были приняты еще два международных соглашения: о гражданско-политических и о социально-экономических правах. Причем принятие второго пакета прав было связано именно с настоянием Советского Союза, который полагал, что права человека не сводятся только к гражданским, политическим и личностным.

Наконец, права человека стали предметом знаменитой «третьей корзины» Заключительного акта Хельсинских соглашений, который был подписан в 1975 году Советским Союзом вместе с другими европейскими странами, а также США и Канадой (всего 35 государств). Для СССР было важно закрепить принципы территориальной целостности государств, их мирного сосуществования и итоги военно-политической разрядки. «Третья корзина» для него была лишней, но от нее формально страховал «хельсинкский» принцип невмешательства во внутренние дела государств (хотя и он был направлен отчасти против «Советов» с их вмешательством, например, в Чехословакии в 1968 году).

Но после 1991 года большая часть правозащитников на востоке Европы принцип невмешательства уже не признавала, ориентируясь на европейские механизмы ОБСЕ и ЕСПЧ. При этом права они воспринимали исключительно в контексте взаимоотношений личности и государства, не придавая значения их нарушению со стороны других акторов.

Российское правозащитное движение было выстроено на привлечении западных идей и грантов и по инерции продолжило защиту гражданских и политических прав. Но вместе с ним сформировалась и государственная защита в виде омбудсменов, Совета при президенте, Общественной палаты. Вся эта сложно устроенная система внешне казалась вполне жизнеспособной и сбалансированной, однако внутри нее медленно проступало глубинное противоречие.

Как подчеркивает известный правозащитник Валентин Гефтер, «в результате всего послевоенного периода права человека стали завязаны на государство и на политическую целесообразность. Это привело к своеобразному тупику. Государство стало одновременно и виновником нарушений прав человека, и гарантом их соблюдения».

Между правозащитниками и государством почти по всем вопросам так и не сложился конструктивный диалог. Чиновники привыкли относить все хлопоты правозащитников к отработке иностранных грантов, а все действительные важные сигналы от правозащиты теряются в толще повсеместной бюрократизации. «Любой наш конструктив бюрократия воспринимает как тяжелое и совершенно излишнее обременение. Но в довесок к этому она вообще не воспринимает нас как своих равноправных партнеров, потому что неявно ставит на нас метку врагов режима», — сетует Валентин Гефтер.

Сквозь этот тупик проступило и иное своеобразие «смены вех». Как известно, все усилия дореволюционной интеллигенции были обращены к народу. По крайней мере, это постоянно декларировалось как идеальная цель. Даже либеральным мыслителям в России, как мы отмечали выше, пришлось полеветь и придать своей повестке сильный уклон в сторону социально-экономических прав. Советская эпоха все перевернула, а нынешняя — выявила это. Росен Джагалов, докторант кафедры сравнительного литературоведения Йельского университета, в своей статье «Антипопулизм постсоциалистической интеллигенции» фиксирует этот удивительный сдвиг: «Если во второй половине XIX века интеллигенция была прежде всего народнической, то в XXI веке ее характеризует ярко выраженный антипопулизм». Рудименты борьбы интеллигенции с социалистическим государством, по словам исследователя, сохранились даже в лексиконе. «В любом восточноевропейском языке такие слова, как “народ”, “пролетарий”, “достоинство рабочего человека”, уже не произносятся без иронической интонации. На смену потерявшим политический смысл словам, восхвалявшим “рабочего”, пришли новые, изображающие неотесанного и злобного люмпена, ограниченного исключительно сферой материальных интересов». Неслучайно известная правозащитница Людмила Алексеева из Московской Хельсинкской группы как-то с грустной иронией бросила своим коллегам фразу: «Как же далеки вы от народа, господа!».

Удивительные ответы от бывших интеллектуалов-диссидентов и борцов за свободу, ставших в 1990-е годы маститыми демократами, приводит в своей книге «Российская интеллигенция» Андрей Синявский. Он просил своих знакомых из интеллигентской среды дать оценку той бедности, которая захлестнула московские улицы в те годы. И слышал в ответ следующее: «“Это начальное накопление капитала. Так происходит во всем мире”, — говорит Юрий Рыжов, бывший ректор Московского авиационного института, а теперь посол России во Франции. “В Европе тоже много нищих”, — отвечает мне Юрий Карякин, теперь член президентского совета. “Пусть попотеют, пусть бегают и собирают бутылки или сдают квартиры”, — отвечает с беззаботной улыбкой Борис Золотухин, легендарный адвокат, защищавший диссидентов, и бывший член Верховного совета (еще до расстрела Белого дома). “Я не экономист”, — гордо заявляет Мариэтта Чудакова, член президентского совета».

Отчужденность от масс стала базовым социальным маркером постсоциалистической интеллигенции, а социально-экономический пакет прав, и так отодвинутый на второй план в политической борьбе с советскими призраками современной России, был отнесен к разряду неприличного — постыдная левизна, не иначе!

Тут-то и выходят на свет все преломления, мутации и дефекты концепции прав человека в российском правовом контексте, которые они впитали в себя за предыдущие столетия. Наследники диссидентов, увязшие в уже изрядно постаревшей советской повестке, позабыли о том, что такими же естественными и неотчуждаемыми правами являются социально-экономические. А государство в своем патерналистском запале рискует вконец позабыть, что правозащитники не «иностранные агенты» или вредные сумасшедшие, а люди, помогающие обеспечить его же легитимность.

Леонид Брежнев подписывает Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки, 1975)

Реабилитация идеи прав человека в ее изначальном новоевропейском духе — как минимальный и предельный уровень человечности, без которого нет ни общества, ни государства, — в сегодняшней России, кажется, как никогда актуальна. Более того, не исключено, что сейчас может быть изменен и расширен «базовый пакет» прав – огромные экономические достижения второй половины XX века, если полностью не будут утрачены западным миром, позволяют это сделать. И тогда о забытых правах забытого человека все-таки вспомнят. Ведь, в сущности, никакого противоречия между политическим и социально-экономическими правами нет — они нерасторжимы, взаимосвязаны. Здесь же открывается и синтез между противоречиями в понимании прав человека в современной России — смычка трех конфликтных линий.

Еще в XIX веке философ Владимир Соловьев сформулировал «право на достойное существование» в качестве базиса «минимума морали» (так он определял право). И тогда именно это право стало своеобразным мостом между русским либерализмом и русским социализмом, при помощи перевода требования последнего в юридическую перспективу.

«Трудящийся беззащитен»

Тема социально-экономических прав в России почти не обсуждается. Она плохо представлена как в медийном, так и в общественно-политическом пространстве. Со времен распада СССР профсоюзные движения утратили свою значимость и превратились по большей части в декоративные структуры. О том, почему профсоюзы оказались настолько невостребованными в современной России и что в действительности могли бы сделать эти организации для прав трудящихся, «Эксперт» поговорил с Евгением Куликовым, генеральным секретарем Союза профсоюзов России.

Из личного архива Евгения Куликова

— Каковы, на ваш взгляд, самые болезненные точки в соблюдении социально-экономических прав в России?

— Все болезненные точки связаны главным образом с несовершенством нашего Трудового кодекса. Он был принят в далеком 2001 году, весьма поспешно, под давлением МВФ и потому получился очень сырым. Показательно, что с того момента туда было внесено свыше тысячи поправок. Однако он все равно во многом не соответствует современным реалиям.

— Например?

— Есть, скажем, статья 76 ТК, обязывающая работодателя отстранять подчиненного от работы, если тот не прошел обучение по охране труда и не сдал экзамен по его окончании. При этом финальное испытание принимает у него именно работодатель и по правилам, которые сам устанавливает. И если работник ему по каким-то причинам не нравится, сделать так, чтобы тот испытание не прошел, не составляет никакого труда. И далее, следуя строгой букве закона, начальник будет обязан отстранить его от работы, а затем уволить. Очевидно, что эта норма в таком виде не только устарела, но и прямо ставит трудящегося в крайне уязвимое положение. Конечно, работник должен получать необходимые знания по охране труда, но сам экзамен он мог бы проходить не у работодателя, а в независимой организации.

Есть статья 74, позволяющая перемещать работника с одного места на другое, и это тоже приносит много проблем. Приведу простой пример. Сегодня в РЖД идет оптимизация, в регионах массово укрупняют депо. И, например, вокруг Новокузнецка все депо, самое дальнее из которых расположено в 300 километрах от города, взяли и объединили в одно. Теперь представьте следующее. Приходит человек на работу, а ему говорят: «Завтра ты заступаешь на работу в депо в 300 километрах от Новокузнецка». Как он будет туда добираться каждый день? Что ему делать с семьей? Никого не волнует. При этом в ТК сказано: перемещение работника допускается только в пределах административно-хозяйственного деления. Но всем на это плевать. И если работник отказывается, его на законных основаниях можно уволить.

Еще пример. В кодексе есть норма, позволяющая работодателю привлекать работников к дисциплинарной ответственности за разные провинности: опоздания, прогулы и так далее. Существует определенный порядок расследования каждого конкретного случая: изучение, затребование объяснения, привлечение к дисциплинарной ответственности, затем выговор, замечание либо увольнение. Так вот, работает человек, работает, а потом его вызывает к себе начальник и говорит: «Слушай, мы тебя уже два раза привлекали к дисциплинарной ответственности, два раза объявляли выговор. Теперь мы тебя увольняем за систематическое несоблюдение трудовых обязанностей». А работник вообще в первый раз об этом слышит. И тогда ему показывают уже составленные ранее акты, где между прочим сказано, что его обо всем уведомляли, но он каждый раз отказывался ознакомляться с документами. Фактически законодатель позволил работодателю актировать эти процедуры даже без приглашения «виновного», а составляют и подписывают такие документы подчиненные работодателя. Трудящийся снова беззащитен.

Но, наверное, самый страшный бич в нашем трудовом законодательстве — это повременно-премиальная система оплаты труда, оставшаяся еще с советских времен. Положим, у работника установлен тариф в пять рублей в час, а плюс к этому по положению о премировании ему доплачивают еще сто рублей. Но это же положение о премировании предусматривает и право лишить его этих ста рублей за любую провинность. И вот человек усердно работает весь месяц, а в последний день, например, попадает в пробку и опаздывает на работу. Работодатель вправе лишить его премиальной оплаты за весь месяц.

В целом мы видим очень серьезный крен в отношениях между работником и работодателем в сторону последнего. Его сторона изначально представлена намного лучше. У работодателя есть юридическая служба, есть помощники, экономисты, а работник перед всей этой системой в одиночестве.

— А в Советском Союзе как чувствовал себя работник?

— Во времена СССР права работника, наоборот, были в приоритете. Конечно, такое случалось очень редко, но, если трудящийся обращался в суд, судья почти всегда вставал на его сторону. Хотя, надо сказать, права работника находились в определенных идеологических рамках. Достаточно вспомнить новочеркасскую трагедию, когда трудящиеся решили выступить с протестом по поводу маленьких зарплат, а в результате были расстреляны. Забастовка в СССР не допускалась, но локальные дела по поводу ущемления прав трудящегося почти всегда решались в его пользу. Сейчас же суды, наоборот, почти всегда встают на сторону работодателя.

— А что происходит с профсоюзным движением? Есть ли сейчас организации, которые все же пытаются отстоять социально-экономические права человека?

— Сегодня в России существуют четыре самых крупных профсоюзных объединения, у которых есть хоть какие-то возможности влияния. Во-первых, Федерация независимых профсоюзов России (ФНПР). Это своеобразный гегемон, получивший себе «в наследство» имущество от Всероссийского центрального совета профсоюзов времен СССР. К этой организации очень много вопросов.

Есть еще Конфедерация труда России (КТР), активно использующая для своей работы зарубежные гранты; ее президент Борис Кравченко входит в СПЧ; есть объединение «Соцпроф», возглавляемое с 2008 года депутатом Госдумы Сергеем Вострецовым — кстати, единственным из профсоюзных лидеров, кто поддержал повышение пенсионного возраста. И наконец, наше объединение — Союз профсоюзов России (СПР), формально самое молодое, но образованное в 2010 году свободными профсоюзами, имеющими тридцатилетнюю историю, в частности Независимым профсоюзом горняков России или Российским профсоюзом локомотивных бригад железнодорожников. В целом в нашей стране действительно обладают какими-то широкими полномочиями лишь структуры ФНПР, которые очень сильно «утоплены» в госорганы, и, к сожалению, только с их участием принимаются все основные решения, касающиеся прав трудящихся.

— А у «негосударственных» профсоюзов что-то получается сделать?

— Пока ничего существенного. Во-первых, само профсоюзное движение как явление в нашей стране дискредитировано — во многом благодаря деятельности ФНПР. Люди в массе своей просто не понимают, зачем профсоюз вообще нужен, что он конкретно может дать. Считают: он существует, чтобы иногда давать какие-то копеечные путевки, как это было в СССР, и всё.

Часто люди к нам приходят, говорят, что хотят вступить в нашу организацию, и спрашивают: «А какие льготы вы даете?» И мы начинаем объяснять, что профсоюзы, вообще-то, существуют не для льгот, а для того, чтобы тут, в этой организации, занимались твоей зарплатой, твоими условиями труда, твоим рабочим местом. И никто не понимает, что чем больше в профсоюзе работников, тем больше у него возможностей надавить на работодателя, когда это необходимо.

Во-вторых, даже если работник захочет вступить в профсоюз, он столкнется с огромными препятствиями, как от своего начальства, так и от государства. Оно и понятно, ведь с точки зрения нашего законодательства у профсоюзов есть реальные механизмы воздействия на работодателя. Например, профсоюзы имеют законное право заключить на предприятии коллективный договор, в котором будут четко прописаны графики, зарплаты, условия, льготы, стимулирующие выплаты и так далее, — именно этим может и должен заниматься нормальный профсоюз, однако для нашей страны это пока большая редкость.

Но главная проблема — существующая практика правоприменения. Самое очевидное: лишь малую часть работодателей, которые, например, систематически не выплачивают зарплату, доводят до действительного судебного разбирательства. Конституция РФ и законы страны позволяют каждому работнику создавать профсоюзы и вступать в них, а вместе с тем начальство и сами же чиновники создают тому огромное количество препятствий, но опять-таки никого за это к ответственности не привлекают. Людей реально увольняют за то, что они приняли решение вступить в свободный профсоюз, а согласно решению суда уволили человека за другое — и дальше то, о чем я уже говорил выше: «легитимный» список поводов для увольнений. Тут работодателю легко развернуться.

При этом же совершенно понятно, что соблюдение социально-экономических прав — основа для нормального экономического роста. Ведь они касаются тех людей, которые как раз его обеспечивают, когда работают, когда платят налоги, когда потребляют. Но проблемы с трудовыми правами все равно почему-то мало кого интересуют и не так востребованы в СМИ, как, например, права политические и личные. Они почти не звучали и в повестке СПЧ раньше.

Тихон Сысоев

Хочешь стать одним из более 100 000 пользователей, кто регулярно использует kiozk для получения новых знаний?
Не упусти главного с нашим telegram-каналом: https://kiozk.ru/s/voyrl

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Берут – беги Берут – беги

Теневая экономика России настолько велика, что называть ее теневой даже неловко

Esquire
Однажды 20 лет спустя Однажды 20 лет спустя

Мария Тараненко о переменах в beauty-индустрии, произошедших за два десятка лет

Elle
Как флешка ляжет Как флешка ляжет

Власти могут запретить использовать иностранные системы хранения данных

Эксперт
1991 год 1991 год

Сверхдержава распадается без единого выстрела

Esquire
«Не борюсь с сединой»: почему это встречает сопротивление окружающих? «Не борюсь с сединой»: почему это встречает сопротивление окружающих?

Наша героиня, решившая больше не скрывать седину, рассказывает о своем опыте

Psychologies
Мафия, фанатики и Караваджо на eBay: как работает итальянская арт-полиция Мафия, фанатики и Караваджо на eBay: как работает итальянская арт-полиция

Работа арт-отряда карабинеров — все равно что гангстерская остросюжетка

РБК
Сын за отца Сын за отца

Что происходит с активами Владимира Когана после его болезни

Forbes
Молоко будущего: технология, в которую вложили уже $130 млн Молоко будущего: технология, в которую вложили уже $130 млн

Следующим массовым продуктом из лаборатории может стать молоко от Perfect Day

Forbes
ОРЗ: несерьезная болезнь? ОРЗ: несерьезная болезнь?

ОРЗ может дать множество осложнений, что совсем нежелательно для будущей мамы

9 месяцев
Голливудский тон: топ-5 вещей, которые нужно знать об отбеливании зубов Голливудский тон: топ-5 вещей, которые нужно знать об отбеливании зубов

Может ли навредить отбеливание, какие бывают виды и кому вообще можно его делать

Cosmopolitan
Всё сбывается Всё сбывается

Лёгкий классический интерьер с модной, современной обстановкой

SALON-Interior
Юрий Кара: «Я не отдавал себе отчета, в какие глубины нырнул» Юрий Кара: «Я не отдавал себе отчета, в какие глубины нырнул»

Булгаковская фантасмагория перевернула, оставила глубокий след в душе

Караван историй
Минута верного свиданья. Как российским телевизионщикам удалось подкараулить Зеленского и что из этого вышло Минута верного свиданья. Как российским телевизионщикам удалось подкараулить Зеленского и что из этого вышло

За годы, что наши пропагандисты воюют с Украиной, они буквально сроднились с ней

СНОБ
Итоги года: Июль, август, сентябрь Итоги года: Июль, август, сентябрь

Forbes представляет итоги 2019 года

Forbes
Лекарства с побочной эффективностью Лекарства с побочной эффективностью

Руководство НМИЦ имени Блохина сообщило о недостатках российских дженериков

РБК
Нескучные интервальные тренировки для похудения Нескучные интервальные тренировки для похудения

Интервальные тренировки — так ли они эффективны для похудения

Cosmopolitan
Арабские сказки: способен ли Эр-Рияд залить мир дешевой нефтью? Арабские сказки: способен ли Эр-Рияд залить мир дешевой нефтью?

Принц Абдулазиз бин Салман призвал рынок «доверять и верить»

Forbes
Ёлка живая vs искусственная: что экологичнее, или Невеселые размышления у новогодней ёлки Ёлка живая vs искусственная: что экологичнее, или Невеселые размышления у новогодней ёлки

Почему искусственная елка может быть менее экологичным выбором, чем настоящая

Forbes
Жена одного из первых инвесторов Google подала на него в суд из-за продажи стартапа по «смешной цене» Жена одного из первых инвесторов Google подала на него в суд из-за продажи стартапа по «смешной цене»

Скотт Хассан вот уже несколько лет ведет тяжелый бракоразводный процесс

Forbes
Психолог Марина Травкова: Ребенок не может быть испорченным. Дети невинны, но не асексуальны Психолог Марина Травкова: Ребенок не может быть испорченным. Дети невинны, но не асексуальны

Вредна ли детская мастурбация и как обезопасить ребенка от домогательств?

СНОБ
Картина маслом. Чем женщины из большого бизнеса занимаются в свободное время Картина маслом. Чем женщины из большого бизнеса занимаются в свободное время

Нескольких женщин с творческими хобби на высоких должностях в российском бизнесе

Forbes
Первые дни мамы и малыша дома: как ухаживать за новорожденным? Первые дни мамы и малыша дома: как ухаживать за новорожденным?

Впервые оставшись с ребенком одна, мама сталкивается с рядом вопросов и проблем

9 месяцев
Любовь с акцентом Любовь с акцентом

Замечала, что некоторые черты человека запоминаются лучше всего?

Cosmopolitan
«У нас всегда есть выбор»: узница Аушвица о надежде, силе духа и любви к жизни «У нас всегда есть выбор»: узница Аушвица о надежде, силе духа и любви к жизни

Удивительная женщина с невероятной судьбой — Эдит Ева Эгер

Psychologies
Голливуд 2.0 Голливуд 2.0

В 2020 году Дженнифер Лопес выйдет замуж, а Джеймс Бонд – на пенсию

StarHit
Конец прекрасной эпохи Конец прекрасной эпохи

Адвокат Добровинский в каждой истории режет по живому со всеми подробностями

Tatler
#инструктаж: как провести этичную рекламную кампанию в интернете #инструктаж: как провести этичную рекламную кампанию в интернете

Как заповедь «Не обидь» стала главной для интернет-маркетологов

РБК
Правка Конституции, бизнес «дочерей» и Герой Труда Кадыров: главные заявления Владимира Путина на пресс-конференции Правка Конституции, бизнес «дочерей» и Герой Труда Кадыров: главные заявления Владимира Путина на пресс-конференции

Самое важное из общения Владимира Путина с журналистами

Forbes
Деньги: запретная тема в отношениях Деньги: запретная тема в отношениях

Оказывается, секс — не самая запретная тема в парах

Psychologies
Кто из звезд с возрастом будет выглядеть лучше: эксперты о типах старения Кто из звезд с возрастом будет выглядеть лучше: эксперты о типах старения

Почему женщины стареют по-разному и какие факторы влияют на этот процесс?

Cosmopolitan
Открыть в приложении