Как получить удовольствие от патологической анатомии

Русский репортерОбщество

В горе, в радости и на вскрытии

Как получить удовольствие от патологической анатомии

Текст и фотографии: Игорь Найденов

Терапевт — доктор, который все знает, но ничего не умеет. Хирург — доктор, который все умеет, но ничего не знает. Патологоанатом — доктор, который все умеет, все знает, но вечно опаздывает. Доля шутки в этом есть, конечно, считает Анна Агаева, зав патологоанатомического отделения архангельского клинического онкодиспансера. А если кроме шуток, то корреспондент «РР» встретился с ней на ее рабочем месте, чтобы выяснить, чем для наших людей оборачивается вера в свое бессмертие, что скрывается за высокомерием врачей и кого рак выбирает в качестве мишени

Она назначает встречу у себя на работе и походя сообщает, что у нее сейчас все равно отпуск — не знала, чем заняться, а тут позвали умные разговоры разговаривать. Удачно вышло, говорит.

Что тут сказать? Это же обыкновенное дело — искать повод съездить на работу, когда ты заслуженно отдыхаешь, ведь так?

— А бывает, что вы в отпуске отключаете телефон?

Она смотрит будто на странного. Это как вообще — отключить телефон? Кажется, она и кнопки-то такой не знает.

— Да я же тогда спать не смогу.

Ей, в самом деле, постоянно звонят. Она жизнерадостно отвечает. Патологоанатом — жизнерадостно! Надо бы поглубже залезть под кожу тому, кто сам глубоко залезает под кожу.

— То есть это не сотрудникам вашим надо, а вам?

— Ну да, мне, — отвечает, что же здесь еще пояснять.

— Тогда вы точно больной человек, — говорю и думаю: смягчить — не смягчить? Решаю все-таки смягчить, но, произнося, тут же и понимаю, что это лишнее: — …э-э, в хорошем смысле слова.

— А я и не спорю, — говорит она, словно ждала именно такой реплики, словно ей говорили такое не раз.

— Вы же отдаете себе отчет, что это девиантное поведение?

— Конечно, отдаю. И мой коллектив-команда точно такой же. Поэтому мне с ними и приятно, и комфортно, — говорит она и по-хозяйски располагается в кресле под табличкой, подаренной ей подчиненными: «Шеф всегда я».

Любовь

Анна Агаева — зав патологоанатомического отделения архангельского клинического онкодиспансера, главный внештатный патологоанатом Архангельской области. Но всего этого не узнать из ее визитки. Там написано просто — без званий, регалий и даже должности: Ф. И. О., телефон и рядом — «патологическая анатомия».

Мне подобным образом оформленные карточки уже приходилось встречать. Классическая обувь, литературная критика, ландшафтный дизайн, например. Но там эта лаконичность проистекала от тщеславия. Здесь случай клинический, медицинский. Называется так: профессионал. Очень хочется добавить «до мозга костей», чтобы получился патологоанатомический каламбур. Но тогда выйдешь за стилистические рамки врученной визитки.

А еще она всегда перезванивает, если пропустила вызов. Ее московские знакомые, коллеги, таким поведением в столице не избалованные, так и сказали восхищенно, рекомендуя ее: «Представляете, вот это порядочность».

Она на это только рукой машет досадливо и смущенно одновременно — дескать, причем тут этикет, мы же в подвале сидим, говорит, связь плохая, не все сюда пробиваются, а вдруг что-то важное, срочное, вот я и перезваниваю.

Как вообще становятся патологоанатомами, кто эти инопланетные люди, меня всегда интриговало. Понятно, когда девушка хочет стать чемпионкой по синхронному плаванию. Кода журналистом — тоже, хоть и с оговорками. Или даже бухгалтером — напрягшись, можно вообразить такое. Но чтобы патологоанатомом! Тем более что в ее семье докторов прежде не наблюдалось.

— Папа был военный, — рассказывает доктор Анна. — Мы переезжали из гарнизона в гарнизон. Я видела, как там работают врачи, фельдшеры. Как бережно относятся к пациентам, с каким почтением пациенты относятся к ним. К тому же все офицеры хотят, чтобы их дочери поступили в медицинский.

— Но почему в патологоанатомы? Вы помните, когда поняли, что хотите именно эту специальность?

— Был конкретный момент, ситуация. На третьем курсе нашего лечебного факультета архангельского меда мы проходили патанатомию. Присутствовали на вскрытии. И там был прекрасный доктор… — Она мечтательно смотрит в потолок. — Я даже не знаю, как объяснить… По фамилии Добродеев.

— Красивый? Влюбились?

— Не то чтобы красивый. Хотя красивый — да. Такой классический, знаете. Здоровый, плечистый, поджарый. С огромными руками. И да — я влюбилась. Но не в человека, а в профессию…

— В смысле? — спрашиваю. Но она, не слушая, продолжает вспоминать:

— …И он вскрывал. Как же он вскрывал! Это было нечто! Вы даже представить себе не можете! Это была завораживающая картина. Отточенность движений. Эстетика. Уважительное отношение к телу. Артистизм.
 

— Это можно делать артистично?

— Еще бы. Я потом несколько раз таких видела. Они все словно на каком-то музыкальном инструменте играют. Каждый на своем. А Добродеев — тот на скрипке. Мне кажется, я тогда даже музыку услышала. Почудилось, конечно. Но хочется так думать.

— И что было дальше?

— Дальше сказала себе: я тоже так хочу.

Короче говоря, заразилась мечтой студентка Анна Викторовна Агаева.

После института стала узнавать, где какие вакансии есть — по всем городским больницам прошлась. В патанатомии онкодиспансера нашлось место. Так мечта и жизнь совпали, вошли друг в друга — тютелька в тютельку.

Если со стороны посмотреть, то выходит, что один человек увидел, как другой человек вскрывает третьего человека… и обрел дело на всю жизнь. А она считает, судьба. Вскрываю сейчас, говорит, редко, не так окрыленно, но удовольствие получаю.

Бессмертье

Она вообще часто о судьбе упоминает. Судьба то, судьба это.

Вы не мистик случаем, интересуюсь наудачу. Потому что — ну какой же может быть мистик, если врач, тем более патологоанатом. А она отвечает уклончиво и со смехом: мол, пытаюсь задавить в себе эту тягу.

— Так докторам вроде не пристало. Вы же по контракту обязаны быть матерьялистами, как говорил Федор Михайлович.

Доктор Анна в ответ на шутку смеется пуще прежнего. Молчит хитро.

— Ладно. Вот вы последний, считай, из врачей, кто пользует пациента на этой земле. Как думаете, смерть — это конец, гибель белка и все такое или переход в иное состояние?

— Переход. Хотя врачи-реаниматологи со мной не согласны.

Ну, теперь понятно, почему на панели ее «Лады» выставлены рядком православные иконки.

— Наверное, мы сложнее, чем представляем. Зачастую вопрос ведь стоит не так: почему человек умер. А так: почему он был жив. Порой вскроешь, а там 4-я стадия, все насквозь проросло. Стоит рядом клиницист и говорит: он должен был уже давно умереть. А бывает, от маленькой опухоли, тромбоэмболии человек — раз, и уходит. Ты теряешь пациента, и невозможно объяснить, почему.

Она всхлипывает. Неужели сентиментальность — а должна быть циничной. Слава богу, показалось. Просто сопливит, и теперь видно, что неважно себя чувствует. Чудное это зрелище: отпускной доктор болеет на работе. Такое у нас часто именно в отпуске случается, объясняет, потому что формалином перестаем дышать — он же дезинфицирует, — и сразу заразу подхватываешь.

— Есть у вас суеверия?

— А как же. Если вдруг в электронной базе слетает направление, и ты не можешь его отослать, стало быть, оно неправильное. Проверено временем — нужно снова все раскладывать и пересматривать. Это нейросеть подсказывает: не надо. Если препарат трудно готовится, значит, человек плохой. Если тяжело режутся ткани, ломаются на нем ножи — тоже.

— Был плохой?

— Был, был… К диагнозу это не имеет отношения. Но все равно уже больше внутренних усилий прилагаешь, под другим углом смотришь.

— Знаете, вокруг рака, работы онкологов и патологов столько мифов.

— Это объяснимо. Все обрастает мифами, что связано с темой смерти, табуированной в нашем обществе.

— Кто-то говорит, что ЗОЖ — это все брехня. У каждого есть такой знакомый: какой-нибудь сосед дядя Петя или коллега, которые пили-курили, ели, что хотели, и дожили без всякого рака до тысячи лет.

— Это все факторы риска. Неизвестно, сыграют они или нет. Значит, у дяди Пети не сыграли. Это как вирус папилломы человека. Множество людей является его носителями, но у одних он вызывает рак, а у других нет.

— И вычислить это нельзя?

— Можно дать прогноз.

— Иначе говоря, заболеешь ты раком или нет — дело случая. Лотерея, не поддающаяся врачебной алгебре.

— Лотерея. Я помню момент, ярко это иллюстрирующий. Лаборант попросил проверить отца своей подруги. Ему сделали МРТ, ничего не обнаружили. Заодно и мать захотела — так просто, на всякий пожарный. Это была состоятельная семья — им несложно было оплатить два исследования. В итоге у нее обнаружили рак.

— И что же со всем этим делать?

— Тот же вопрос мне задали друзья и сверстники одного сорокалетнего пациента с раком, который проявил себя сразу в 4-й стадии.

— Как вы ответили?

— Берите, сказала, семьи в охапку и идите все вместе делать флюорографию, и своим сотрудникам вместо премии оплатите эту процедуру. Мало опухолей, которые развиваются за год — люди носят их в себе годами, — говорит она, ударяя в «опухолях» на последний слог, так же, как заполярные моряки и рыболовы в «Мурманске»; похоже, это профессионализм.

— А потом приходят и говорят…

— …«Что же вы меня не взяли лечить». Врачи же им отвечают: а где вы были-то все это время? И пациентам порой кажется, что это хамство. Жалобы пишут на тех, кто грубить и драматизировать не склонен. Начинаем служебное разбирательство. Оказывается, доктор просто сообщил диагноз. Пациенты действуют в жизни как в соцсетях: думают, достаточно кликнуть мышкой — и вылечился. Химия, тяжелая калечащая операция, реабилитация? И все ради того, чтобы через пять лет отметить свой день рождения? Они об этом не думают, о том, что это огромная работа. Не хотят трудиться. А тех, кто достойно, мужественно встречает это известие, единицы. Впрочем, разные коллизии бывают. Не всегда и не все врачи такие безвинные.

— А вам приходилось наблюдать, как новость о своем раковом диагнозе воспринимают ваши коллеги-доктора?

— К сожалению, видела: хирургов, реаниматологов, своих — тоже. Что характерно, они реагируют точно так же, как обычные пациенты. В этот момент врач в них выключается.

— Как вы думаете, почему наши люди так неохотно обследуются, проходят диспансеризацию?

— Считают себя бессмертными. Из серии «все умрут, а я останусь».

— Только наши?

— Наши — в большей степени. Взять женщину детородного возраста. Как правило, она бывает на приеме у акушера-гинеколога, когда рожает. А после, до 45 лет, пропадает. Ей некогда. Но потом бывает поздно. Нет в людях этой культуры онконастороженности, а у нас, врачей — диагностического окна, чтобы предотвратить болезнь или справиться с ней.

— Меняется ли уровень информированности населения об онкологии?

— Снижается.

— При том что кругом интернет?

— Там мало достоверной информации. Надо уметь ее вычленить. Большинство изучает тему под влиянием эмоций, узнав о диагнозе — своем или родственника. И что первое выскакивает? Лечение в Германии и Израиле. А второе? Лечение травами и пиявками.

Мифы

У доктора Анны двое детей — вон их рисунки по стенам ее кабинета развешаны. Сыну — пять, дочери — двенадцать. Как-то дочь наткнулась на сериал «Следствие по телу», где главная героиня судмедэксперт. Потом спросила у матери: «Ты тоже так — вскрываешь?» Та ответила, что лучше. Дочь отреагировала уважительно: «Круто».

— Вас не угнетает мысль, что если речь о лотерее, то приходится работать, в сущности, с хаотической системой, без надежного алгоритма?

— Так в этом и есть самое главное мое удовольствие, — оживляется доктор Анна. Наконец-то разговор зашел об интересном. — Найти, где спряталась болезнь, давно ли, узнать ее имя, разгадать намерения. Это ли не кайф?

Профессиональный кайф доктора Анны располагается в серой зоне онкологии, как она это определяет.

По сторонам от нее — белая и черная зоны. Белая — отсутствие рака. Черная — «чистые» раки. Они у доктора Анны любопытства не вызывают, скучно это. И просто. Когда хорошая стадия, говорит, видна опухоль, ее довольно легко опознать.

А вот серая зона, пограничная, где все зыбко и неясно, покрыто туманом семейного анамнеза и маскировочным дымом анализов, где следует предельно осторожно двигаться на ощупь, впотьмах практически, рискуя угодить в капкан диагностической ошибки. Иначе говоря — где надо поймать с поличным коварного преступника по кличке «рак». Это то самое детективное наслаждение, ради которого доктор Анна с таким нетерпением спешит на работу — каждый день, вот уже 15 лет, с тех пор как возглавила отделение патанатомии.

Это возбуждает — когда еще не знаешь, рак это или предраковое. А еще следует помнить о нюансах. Например, о том, что при диагностике надо не забыть выключить субъективный человеческий фактор, который описывается таким образом: «если у меня вчера были “чистые” раки, то сегодня я могу поставить рак; если пограничные — могу и не поставить».

Из окна видна заполненная парковка для служебных автомобилей. Все жалуются, что зарплаты маленькие, а машину поставить негде, иронически замечает доктор Анна. Вспоминает, как выживали в 1990-е и позже. Как подумывали красить препараты соком черники, потому что специальных красителей не было. Как не бросили работу. А потом все поменялось. Повысилась зарплата, появились соцобеспечение, новое оборудование, возможность получать знания. Был, конечно, один критический момент в 2008-м, когда количество учеб резко упало, потому что из-за кризиса ушли спонсоры-фармкомпании. Зато подтянулись институты — на их базе появились интересные курсы, семинары, и в этом смысле помог стремительно развивающийся интернет.

В одном из кабинетов отделения висит портрет Виктора Цоя. Лицо, как обычно, надменное. Тут работает его почитательница, сейчас в декрете, скоро выйдет.

Мы обсуждаем снобизм и высокомерие врачей: откуда берутся. Приходим к выводу, что ответ надо искать в экзистенциальной плоскости. Все медики этим грешат, поскольку считают, что каждый день сражаются на передовой со смертью за жизнь, и искренне не могут понять, какая на этом фоне может быть ценность у работы, например, юриста.

Потом мы снова и плавно переходим к мифам.

 

043_rusrep_05-1.jpg
Игорь Найдёнов

 

— Есть расхожее мнение, что если раком заболел и лечиться предстоит в России, то готовься к физическим мучениям, потому что сложно получить обезболивающие. Это миф?

— Миф. В последние годы сделано многое, чтобы сделать их доступными. В первую очередь на уровне законодательства. Я это вижу — сфера гуманизируется. По каждой жалобе проводится служебное расследование.

— Говорят, врачи очень осторожничают, когда выписывают наркотики, опасаясь попасть под статью?

— Сейчас уже нет. А вот лет пять назад все было сильно зарегулировано, когда наркоконтроль активничал. И хорошо, что общество не молчит, поднимает эти вопросы. Другое дело, что оно реактивное, а медицинская корпорация в силу своей консервативности не считает нужным с ним общаться, рассказывать об изменениях. Нет профессиональной связи с медиа, крайне мало журналистов, способных адаптировать специальную медицинскую информацию к массовому сознанию. Вот вы знаете, например, что еще совсем недавно пациенты с раком желудка или пищевода погибали крайне истощенными, потому что не могли питаться — от них оставались только кожа да кости? С развитием паллиативных методов таких почти не бывает.

— Есть расхожее мнение, что западная онкология на порядок качественнее. Это миф?

— Миф. Все сопоставимо. По технологиям, по лекарствам. Для большинства опухолей достаточно тех ресурсов, что есть в России. А все новинки так или иначе используются. Мы вовсе не дикая страна, как представляют некоторые. Кстати, я видела пациентов, которые переехали в Израиль на ПМЖ, чтобы там лечиться, и оказались в условиях той же бесплатной медицины. С очередями, бюрократией.

Секта

Мы идем с ней запутанными коридорами диспансера, потом — отделения патанатомии, лучшего в стране среди подобных региональных, как говорит его руководитель. Может, одного из лучших, аккуратно спрашиваю. Может, машинально соглашается она. Потом быстро поправляется — вроде как подумала: что же это я из одной только вежливости слабину даю. «Нет, все-таки мы лучшие. И по показателям, и по коллективу, и по оснащению».

Здешнее оборудование действительно производит сильное впечатление. Тут цифровой сканер. Там аппаратура для окрашивания препаратов. Передовые бренды, много цейссовских машин. А в этом кабинете — супермикроскоп, за которым проводят консилиумы, если сложные случаи. Одно стекло с биоматериалом одновременно исследуют сразу несколько человек, коллегиально обсуждают увиденное, приходят к согласованному мнению по поводу диагноза.

Одна голова хорошо, а пять лучше — сейчас нельзя придумать более актуального выражения. Ведь за микроскопом сидят именно пятеро в белых халатах. Врачи и лаборанты. Ольга Васильевна, Анна Андреевна, а вот и Настенька прибежала. Дважды в день они обычно так собираются. Когда чаще, когда реже.

Среди них дама в возрасте, Марина Евгеньевна. Если — тьфу-тьфу-тьфу — лечиться, думаю, то именно у такой. Вся ее фигура, все движения и особенно сосредоточенный взгляд, устремленный в окуляры, как бы обещают: да нормально все будет, не паникуйте, вылечим. Ей семьдесят три, она в онкологии — сколько не живут, из династии архангельских врачей, берущей начало в позапрошлом веке.

— Что же на пенсию не уходит? — спрашиваю доктора Анну.

Она снова смотрит на меня удивленно, немного жалостливо. Похоже, сегодня у меня просто какой-то день глупых вопросов.

— Ей интересно, — отвечает.

Выясняется затем, что не только интересно, а еще и нравится чувствовать «движуху» среди молодежи. К тому же у нее тут среди врачей полно родных: муж, дочь, племянник.

— Мало обзавестись техникой, надо, чтобы была команда, — говорит доктор Анна, глядя на своих сотрудников. — Только в крепкой связке получаешь результат. Руководитель же — производное от подчиненных. Поэтому я всегда честно людям говорю: либо работаем по любви, либо никак. Бывает, они обижаются… Что делать, я такая.

Доктор Анна забыв обо всем на свете, в том числе и обо мне, погружается в стекло с препаратом. Вслед за ней и ее коллеги.

Какое же это всегда удовольствие — наблюдать за работой узких специалистов, соединившихся вместе!

Эти словечки, понятные только своим: «набрали кучу жировой ткани», «аденокарцинома желудка», «меня смущает окраска».

Каждому все ясно с полуфразы, один начнет — другой заканчивает.

Секта, чистая секта.

— А мы, по большому счету, секта и есть, — говорит доктор Анна довольно, потому что найдено сообразное слово. — Ни для кого нет проблемы, чтобы выйти в выходные, сидеть до ночи. Надо — значит надо. Мы большую часть жизни проводим на работе, а домой уходим на побывку.

— Потому что спасаете людей?

Она снова смотрит испытующе, вопросительно: ну и зачем проговаривать очевидное? Очевидно, я переборщил с пафосом.

— Потому что свою работу надо делать профессионально, — наконец отвечает. А потом рассказывает, что это за работа такая. Не работа, если посмотреть с улицы, а ужасный ужас. Но такая классная, такая адреналиновая, от которой впадаешь в зависимость, а если ее нет, то тоскуешь.

Бывает, проснешься среди ночи, говорит, в холодном поту, думаешь — тот диагноз поставили или не тот, перебираешь все варианты, мучаешься, в отделение приносишься и с порога коллегам: «А может, там вот что». Они такие: «Ну не-е-ееее». Они, оказывается, тоже не спали. И давай все по новой обсуждать.

— Представляете, мало того что работа любимая, так за нее мне еще и платят.

— Так вы счастливый человек.

— Это должно быть видно, — говорит доктор Анна и кивает на ватман, пришпиленный к стене ее кабинета. Там — стишок. Похоже, декларация о главном принципе жизни:

«Я люблю свою работу, я приду сюда в субботу и, конечно, в воскресенье, здесь я встречу день рожденья, Новый год, Восьмое марта буду я встречать с азартом, если я не заболею, не сорвусь, не озверею. Здесь я встречу все рассветы, все закаты и приветы. От работы дохнут кони. Ну а я… бессмертный пони».

Грусть

Раздается очередной звонок. Это грустный коллега из Нарьян-Мара хочет посоветоваться. Он там один на весь город.

— Иногда нам всем бывает грустно, — произносит загадочно доктор Анна.

— То есть?

— Это наше выражение. Означает вот что. Вроде все очевидно с пациентом. Но что-то не дает поставить диагноз. А что — непонятно. Интуиция зудит в голове. И тебе нужно второе, третье, десятое мнение.

— Разделить ответственность?

— И это тоже.

— Это же постоянный стресс?

— Да не то слово. Случается, прибегают, сомневаясь, забирают свои ответы, звонят хирургу: «Не то». Целая драма. Эмоционально выматывающие качели.

— А вы держите в мыслях, что за каждым стеклом, за каждой биопсией — конкретный человек? Одушевляете?

— Редко. Только если знаешь человека. Или сходила на него взглянуть с диагностической целью — иногда бывает полезно для полноты картины, особенно при кожных заболеваниях, увидеть его своими глазами, морфологию. Обычно же я стараюсь не встречаться с пациентом.

— Почему?

— Надо быть отстраненной, чтобы не смазать объективность при постановке диагноза, при расследовании.

Хаус, натуральный доктор Хаус из одноименного сериала. А я-то думал, кого мне напоминает доктор Анна.

Смотрели, спрашиваю, понравилось? Позиция эмоционального интеллекта отражена там очень удачно, отвечает, но такой в лечащих врачах у нас не смог бы работать — не умеющий и не желающий идти на компромисс; к тому же его судебными исками у нас бы завалили, в Минздраве гора жалоб лежала бы размером с Эверест. Хотя у меня тоже бывают приступы мизантропии, добавляет. А потом рассказывает, что их «секта патологоанатомов» — это пионерский отряд по сравнению с иными медицинскими сообществами. Взять «Лимфорум», ежегодный форум специалистов, которые увлекаются (так и сказала, увлекаются!) онкозаболеваниями лимфоузлов, такой у них специальный интерес в рамках профессии. Человек тридцать-сорок съезжаются вместе и общаются. Они так говорят: вот мучаешься ты у себя с лаборантами, реактивами, диагнозами. А сюда приезжаешь и понимаешь, что не один.

— Это если бы я увлекался только репортажем?

— Широковато, я бы сузила. Только репортажем из второго подъезда дома № 6 города N.

Мне предлагают: загляните в микроскоп. Это высшая степень доверия. Так дети дают потетешкать свою любимую игрушку, так байкер позволяет посидеть на своем неподвижном мотоцикле — «только газуй помягче».
 

А эти окуляры подписаны: «Олечка». Олечка? Да это мы каждые настроили под свои глаза, отвечают, и глубоко возмущаемся, если кто-то ими пользуется в наше отсутствие, как в сказке «Маша и медведи», помните.

Что я там вижу? Подсвеченное розовое пятно, фиолетовые кружочки. Похоже на детсадовскую раскраску. Между тем это все-таки рак, приходят к выводу патологи, чья-то драма, возможно, скорая смерть.

Азарт

Откуда в региональном отделении патанатомии, пусть и в столице региона, такое оборудование — дорогостоящее и передовое? Почему здесь оно есть, а у других, где-нибудь в Саратове, скажем, нет? Блат в Минздраве, родственники в Кремле, малолетнего сына руководителя местного отделения «Единой России» вылечили от рака, а это — знак благодарности?

Не угадали, усмехается доктор Анна, мы просто просили и нам дали. Как в одной книге сказано: «Просите, и дано будет вам».

Вот что это означает.

В 2011 году архангелогородцы подключились к федеральной онкопрограмме, которая предусматривала переоснащение медучреждений. До этого она уже активно действовала. Застрельщиком выступила Тюмень, показав эффективность и результаты. Смысл был в том, чтобы деньги не размазывать, а направлять целевым образом на онкологию. Говорят, теперешний мэр Москвы Сергей Собянин продвигал проект на территории, где раньше работал губернатором. Затем сибирский пилот стали распространять по регионам — на основании показателей, обоснований, программ. Тем временем доктор Анна начала ходить к начальству и просить, просить, просить: «Мы же теперь в программе, давайте купим нам сканер, а еще нужен микроскоп, а еще аппаратную бы оборудовать по-человечески, а еще микротом бы, а?»

Не скандалила, но проявляла твердость и упорство. Ходила не раз и не два. Четыре — вот нужное и необходимое число. Почему? Таковы негласные правила бюрократической игры, говорит она, эмпирическим путем сама вывела.

Если в четвертый раз не пришел просить, считает начальство, значит, не очень-то и надо. А только раз попросил, ему отказали и он успокоился — о таких вообще следует забыть.

— Думаю, это правильно. Что сразу дается — у того ценность снижается, — поясняет она. — Я вот тоже ведь молодых врачей сразу за Цейсс не сажаю. Пускай они сначала на простом оборудовании поработают.

— Не унижает это хождение с просьбами?

— Так не для себя, для дела, и, в конечном счете, для пациентов. К тому же я не местная, «понаехавшая». Родилась в Запорожье, в юности жила в Мончегорске — это Мурманская область. Местные просить не любят, такой менталитет. А для моего культурного кода это несложно.

Она, как главный внештатный патологоанатом Архангельской области частенько ездит по районам. Там и здесь выясняется, что нет необходимой современной аппаратуры. Затем спрашивает о причине у ответственных за поставки. Ей отвечают: «Не просят».

— Так элементарно? Значит, бюрократия, отсутствие денег ни при чем, когда говорят, что нет нормального оборудования?

— Тот, кто хочет, кто болеет своим делом — тот найдет возможность, вот что я хочу сказать.

— А еще очевидцы сообщают: накупят дорогого оборудования, поставят где-то в углу аппарат МРТ и используют его два раза в год, один — когда губернатор приезжает?

— К сожалению, это наша реальность. Все в голове у медиков. Определенная косность сознания. Начальный этап требует усилий, надо переворачивать привычный ход действий, осваивать новое. Не все к этому готовы и способны. Допустим, тот пойдет отрабатывать эндоскопические операции, а этот — даже не подумает. Все зависит от людей. Пока глаз не горит, нет желания что-то внедрить — ничего не будет. Для меня это тоже загадка: почему в одних есть этот огонь, а в других только угли тлеют.

— Вы видите его, этот огонь?

— Это несложно заметить, это видно физически даже постороннему — в голосе, в действиях проявляется. И это касается любой деятельности. Вон смотрите… — говорит доктор Анна и кивает в сторону юной лаборантки. Та увлеченно возится с какой-то техникой, смахивающей как на машину для майнинга, так и на музыкальную установку для ночного клуба.

— Она и еще несколько девочек буквально по пятам за старшими ходили. Мы смотрим, какие они, чего хотят, готовы ли цепляться за работу, не бросят ли в трудную минуту. В горе, радости и на вскрытии их наблюдаем. Видите ее азарт?

Доктор Анна, похоже, права. Азарт так и должен выглядеть: бледные щеки, напряженный взгляд, нервность в руках.

Это, кажется, не от темперамента зависит. Кажется, что это внутренний интерес к жизни как таковой.

— А вы не думаете, что мы с вами сейчас вырулили на какую-то галиматью: оборудование простаивает, потому что его закупили люди, у которых не горит глаз?

— Это не галиматья. Я вот стучалась и стучалась. Первый план написала — и сама обомлела: настолько он казался мне тогда фантастическим, заоблачным. Ладно, думала, помечтать-то можно. И что? Пожалуйста. Сами в закупках участвовали. Собрали технологическую цепочку — смонтировали как хотели. Не все хотелки, конечно, воплотились, но многие.

— То есть если бы в условном Саратове у людей горел глаз, как сейчас у вас в безусловном Архангельске, то и у них было бы такое же оборудование?

— Точно. И даже если сейчас начать стучаться — они получат, что задумают, притом быстрее нашего.

— К слову, о Собянине. Знаете, у нас ведь в Москве многие его поносят?

— Это признак того, что он дело делает. Того не поносят, кто бездельничает. Ошибается? Наверняка. Когда делаешь, всегда ошибешься. Это вытекает из должностных обязанностей. У нас тоже. Если не лечить — не будет ошибки, не будет трупов. У каждого врача есть свое кладбище, но все хотят, чтобы оно формировалось за счет других, чужих. Такова природа человека. Если бы она не сделала ему ту операцию, ну и умер бы он потом от своего рака, который у него был… Или от кровотечения, но уже из других органов…

Бюрократия

Это вы о ком?

— О Мисюриной. Елене. Гематологе.

Речь идет о резонансном уголовном деле, по которому опытного врача с достойной репутацией обвинили в смерти пациента в результате якобы некачественно проведенной операции.

— Вы что же — знаете подробности?

— Не все. Да и мало кто знает все, я подозреваю. Часто в медицине большая часть подробностей не может быть озвучена. Похоже, и здесь так.

— Тем не менее — как вам видится этот сюжет?

— Я думаю, мы столкнулись с тем случаем, когда пациент пытался получить то, что ошибочно зовется окончательным диагнозом.

— Ошибочно?

— К сожалению, в нашей медицине считается так: окончательный, то есть верный диагноз — вот цель, к которой должен стремиться врач. Но что значит «верный»? Верный с чьей-то точки зрения? Постановка диагноза, лечение — многоэтапны и относительны. Позиции врачей могут отличаться: у клиницистов они одни, у диагностов другие. Где-то можно поставить точку, но чаще это многоточие… Допустим, наши онкологические пациенты активно ездят на консультации по стране, по учреждениям. С одной стороны, здорово получить несколько мнений. С другой — потеря времени, самый драгоценный ресурс. Там ему один диагноз поставили, тут другой, где-то отказались ставить. Мотается человек в погоне за окончательным диагнозом и попадает в ловушку времени.

— Как вы рекомендуете действовать?

— Остановить выбор на одном медучреждении и не дергаться. Сейчас система выстроена так, что из любого места запускается сразу вся диагностика. Методов лечения значительно меньше, чем гистологических диагнозов, как говорила одна моя мудрая коллега, и добавляла, что надо знать, когда остановиться.

— Лучшее враг хорошего, получается?

— Диагноз — не самоцель. За ним мы теряем из виду пациента.

— Как понять, когда остановиться?

— Это и есть самая большая медицинская проблема.

— Я, конечно, предполагал, что медицина — неточная наука, но не думал, что настолько неточная, что все у вас на тоненького.

— Увы, это так. Вроде филологии.

— Нет ли тут противоречия? Технические возможности увеличиваются, а точности как не было, так и нет?

— Аппаратура позволяет взять объемом, провести качественное исследование, в определенном смысле исключает человеческий фактор, дает возможность консультироваться дистанционно с помощью цифровых технологий. Кстати, мы уже три года так работаем — связываемся с любой точкой мира. Производство, конвейер? Можно и так сказать. Поток, словом. А уже из потока вылавливаем какие-то сложные случаи, находящиеся в серой зоне. И там всегда будут проблемы с точностью. Другое дело, что, чем совершеннее становится оборудование, тем меньше эта зона.

На столе у доктора Анны полно всяких бумаг. Непривычно это — вроде везде уже документооборот осуществляется в электронном виде.

— Что сейчас в медицине с бюрократией? Сильно мешают все эти распоряжения и циркуляры?

— По мне, бюрократия — это инструмент. Умеешь использовать — он тебе помогает, и наоборот.

Мир стремительно меняется. Новые приказы в медицине пишутся под юристов, под систему обжалования решений, принятых правоохранительными органами и судом. Мы подстраиваемся. Другое дело, что все это привело к напряжению между медиками и пациентами, они будто оказались по разные стороны баррикады. Пациент всегда в чем-нибудь подозревает врача: некомпетентен, что-то скрывает… А врач понимает, что если скажет пациенту все, то это чревато разбирательствами с ним, вплоть до судебных. Нежелание сотрудничать — наша проблема.

Речь идет как раз о субъективности окончательности диагноза. Есть такие ситуации. Пациент с тяжелым заболеванием, медики тянут его до последнего, вливают в него кучу дорогущих лекарств, все осознают, что он умрет, но не оказать ему помощь нельзя. Ни по человеческим, ни по божеским законом. А потом родственники читают заключение: легочная недостаточность, пневмония. А-а, возмущаются они, врачи — убийцы, он умер не от того, чем болел! А что он был месяц на ИВЛ, никого не интересует.

Кроме того, говорит доктор Анна, проблема усугубляется конфликтом старой и новой школ в подходе к медицинской помощи как услуге на рынке. Грубо говоря, вопрос стоит так: врач сейчас кто таков — бизнесмен или подвижник? Определиться трудно, многие застряли посередине. На тебя уже вроде перестали молиться, как на святого, но ты еще и не продавец.

— А где в нашей онкологии самое тонкое в смысле управления место?

— Тонкое — внизу. В качестве примера лучше взять сферу родовспоможения — там нагляднее. Итак, построили в городе перинатальный центр. Сделали красиво, блестит. Вокруг, в районах все оптимизировали. Зачем, решили, фельдшерско-акушерские пункты, если есть теперь мощная клиника? В результате резко выросла детская смертность. В нескольких регионах такое было. Казалось бы, и оборудование, и специалисты, и комфорт. Но оголился первичный уровень. Там, где и пощупали бы, и сопроводили бы женщину — вложились бы, словом, в начало беременности и поймали риски. В перинатальный же не наездишься. Да, там вытащат пациента с пороком. Но если бы внизу, на первичном диагностическом уровне пролечили внутриутробную инфекцию, то и обращаться бы в центр не пришлось. А так выходит, что родили, то родили. В онкологии аналогичная ситуация. Вот на что надо сейчас обращать внимание.

***

Доктор Анна наконец отрывается от микроскопа, объясняет, что там увидела:

— В патанатомии так: ты каждый день рассказываешь маленькую человеческую историю. Вот принесли удаленный орган. Это — история. Направление: женщина, грудь. Дальше ты рассказываешь о ней: рак, стадия, прогноз. Вот другой пациент, он пойдет на гормоны и, скорее всего, у него все будет хорошо. Тоже сюжет. Или — девушка. Хирурги принесли ее материал «по срочной». Звонишь им: ребята, тормознитесь. Они отвечают: «Ну чего еще у вас там, анестезиолог извелся весь». А ты: «Щас, щас, еще немного. Мы там с норвежским специалистом советуемся». Эти истории очень подвижны. Каждый пациент — словно кубик Рубика: каким ты его собрал, таким он и будет.

В результате кто-то остается, а кто-то уходит.

Хочешь стать одним из более 100 000 пользователей, кто регулярно использует kiozk для получения новых знаний?
Не упусти главного с нашим telegram-каналом: https://kiozk.ru/s/voyrl

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Жили и жили Жили и жили

Век революции в портретах человека, дома, города

Русский репортер
«Мы не пытаемся заставить всех голосовать онлайн» «Мы не пытаемся заставить всех голосовать онлайн»

Эксклюзивное интервью заместителя председателя ЦИК РФ Николая Булаева

Эксперт
Сиа, Бен Аффлек, Майли Сайрус: кто признал алкоголизм и смог завязать Сиа, Бен Аффлек, Майли Сайрус: кто признал алкоголизм и смог завязать

Кто из знаменитостей отказался от разрушительной привычки

РБК
Профиль: Ирина Винер Усманова — жёсткий к спортсменкам тренер, добившийся главного имени в российской гимнастике Профиль: Ирина Винер Усманова — жёсткий к спортсменкам тренер, добившийся главного имени в российской гимнастике

Оскорбления, дисциплина и контроль «второй мамы» художественных гимнасток

TJ
Чтобы осознать власть кофе, надо от него на время отказаться Чтобы осознать власть кофе, надо от него на время отказаться

Майкл Поллан — о том, как африканское дерево использовало нас для покорения мира

Reminder
«Просто друг»: почему мы оказываемся во френдзоне и держим в ней воздыхателей? «Просто друг»: почему мы оказываемся во френдзоне и держим в ней воздыхателей?

Как мы попадаем во френдзону и можно ли это изменить?

Psychologies
«Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространилась» «Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространилась»

Романсы, балеты, концерты — самые известные произведения Чайковского

Культура.РФ
Ископаемая птица доказала, что выживают не только сильнейшие, но и самые сексуальные Ископаемая птица доказала, что выживают не только сильнейшие, но и самые сексуальные

Ученые рассказали о необычной окаменелости, найденной в Китае

National Geographic
В Уфе чиновники торжественно открыли светофор. Вспоминаем и другие чудные открытия В Уфе чиновники торжественно открыли светофор. Вспоминаем и другие чудные открытия

Так, чего доброго, до тотальной газификации дойдет!

Maxim
Своя история Своя история

Респектабельный интерьер в эклектичном стиле

SALON-Interior
LeLu Kids: школьная учительница из Марий Эл придумала бренд детской одежды и заработала на нем миллионы LeLu Kids: школьная учительница из Марий Эл придумала бренд детской одежды и заработала на нем миллионы

Название собственного бренда Елена Лежнева придумала еще в школе

Inc.
Звездная «Дюна» Дени Вильнёва: фильм года или провал? Звездная «Дюна» Дени Вильнёва: фильм года или провал?

Одни возносят «Дюну» до небес, другие ругают, называя ее «Ноланом на минималках»

Cosmopolitan
Перуанская орхидея инков Перуанская орхидея инков

Перуанская орхидея инков, в сущности, никакая не «инков»

Weekend
Запустить в производство Запустить в производство

Самые интересные объекты для промышленного туризма в стране

National Geographic Traveler
Елена Преснякова: Елена Преснякова:

Елена Преснякова: мы с Петровичем женаты гораздо больше сорока лет

Коллекция. Караван историй
Чтение на 15 минут: «Дизайн детства» Чтение на 15 минут: «Дизайн детства»

Отрывок из сборника «Дизайн детства» — о самых важных игрушках XX века

Arzamas
Таша Карлюка: Океаны в трехлитровых банках Таша Карлюка: Океаны в трехлитровых банках

Отрывок из книги прозы Таши Карлюки: рассказы о любви

СНОБ
Теоретики связали движение ядер с когерентностью электронов в молекуле Теоретики связали движение ядер с когерентностью электронов в молекуле

Что происходит с молекулами в аттосекундной абсорбционной спектроскопии

N+1
Отстань! Не мешай! Отвали, дед! Отстань! Не мешай! Отвали, дед!

Сегодня я задал себе вопрос: «Кто такой взрослый человек?»

ПУСК
7 мифов о том, когда рожать первого ребенка 7 мифов о том, когда рожать первого ребенка

Когда нужно рожать ребенка? Сколько для этого нужно зарабатывать?

9 месяцев
«Белые хакеры» нашли сервис массовой разблокировки iPhone — он собирает пароли и «отвязывает» технику от iCloud «Белые хакеры» нашли сервис массовой разблокировки iPhone — он собирает пароли и «отвязывает» технику от iCloud

Как мошенники взламывают краденные iPhone?

VC.RU
4 технологии, которые помогут в решении глобальной мусорной проблемы 4 технологии, которые помогут в решении глобальной мусорной проблемы

Какие технологии помогут людям сделать мир свободным от мусора

Популярная механика
Правила жизни Александра Овечкина Правила жизни Александра Овечкина

Правила жизни русского хоккеиста Александра Овечкина

Esquire
Основатель Legionfarm Алексей Белянкин о Кремниевой долине и звездных инвесторах Основатель Legionfarm Алексей Белянкин о Кремниевой долине и звездных инвесторах

Основатель Legionfarm — о том, как Y Combinator помог компании

Forbes
Что не так с футбольным клубом «Манчестер Юнайтед» Что не так с футбольным клубом «Манчестер Юнайтед»

Как «Манчестер Юнайтед» пришел к оглушительным поражениям

GQ
Не просто актриса: как голливудская звезда Хеди Ламарр изобрела технологию для Wi-Fi Не просто актриса: как голливудская звезда Хеди Ламарр изобрела технологию для Wi-Fi

Благодаря Хеди Ламарр появились Wi-Fi, Bluetooth и спутниковая связь

Forbes
Топ-10: отличные фильмы 2021 года, которые ты могла пропустить Топ-10: отличные фильмы 2021 года, которые ты могла пропустить

Отличные новые фильмы, которые вы могли пропустить

Cosmopolitan
Как абстрактная математика помогает конкретной физике Как абстрактная математика помогает конкретной физике

Абстрактные математические теории помогают физикам понять, как устроен наш мир

Популярная механика
Гёттинген на берегах Невы: Бесподобный учитель Пауль Эренфест Гёттинген на берегах Невы: Бесподобный учитель Пауль Эренфест

Кто такой Пауль Эренфест и что он сделал для физики?

Наука и жизнь
Страх неизвестности Страх неизвестности

Как решиться на перемены и не пожалеть об этом

Лиза
Открыть в приложении