Интервью с режиссёром спектакля по мотивам пушкинской драмы «Борис Годунов»

ЭкспертРепортаж

Дмитрий Крымов: «Спектакль исчезает на твоих глазах. В кино такого нет, кино — вечность»

В Музее Москвы — спектакль по мотивам пушкинской исторической драмы «Борис Годунов»

Вячеслав Суриков

Дмитрий Крымов — один из ярких и талантливых режиссеров современного русского театра

Дмитрий Крымов — выдающийся театральный режиссер и художник. В качестве художника оформил более ста спектаклей в московских театрах. Семнадцать лет преподает в ГИТИСе, где ведет курс театральных художников. Четырнадцать лет возглавлял лабораторию в театре «Школа драматического искусства». Поставил более двадцати спектаклей. Спектакль «Борис» — первая работа Дмитрия Крымова во внетеатральном пространстве и еще один опыт сотрудничества с продюсером Леонидом Роберманом. Мы поговорили с режиссером о его новой работе и том, что такое русский театр, почему он так важен и можем ли мы его потерять.

Правила игры на сцене

— Какое значение для вас имеет пространство, в котором вы ставите спектакль?

— Пространство всегда провокация: справишься ты с ним или нет, и для меня это очень интересно. Даже если ради этого приходится менять один театр на другой. Надо именно там сделать спектакль, а не вообще спектакль. Мы часто переносили наши постановки из одного места в другое, ездили на гастроли. И это специальная работа — приспособить то, что уже есть, к чему-то новому. А здесь я ставлю спектакль в довольно странном месте. Поэтому я не знаю, как мы отсюда будем выбираться куда-то еще. Но как-нибудь будем. Музей Москвы просто очаровательное место, очень интересное для масштабных постановок. Странное, пугающе большое, пугающе холодное. Не думаю, что только для «Бориса Годунова».

— Когда ставили «Сережу» на сцене МХТ, как раз очень традиционной, вы чувствовали какие-то ограничения?

— Ограничений никаких у меня не было. Был восторг перед этой площадкой. Просто восторг. Настолько сильно это пространство ждет актера. Желательно Качалова или Москвина, Хмелева или Добронравова. Уж какие есть — те-то умерли. И это ответственность потрясающая. Как будто тебе дали мольберт, на котором писал какой-то замечательный художник. Ты же не откажешься писать на нем. Поставишь свой холст и будешь писать. Ты понимаешь, что пишешь на мольберте, к примеру, Эдуарда Мане.

— В какой степени Музей Москвы на время спектакля превращается в театр?

— Нет, мы там не строим театр. Театр ведь это что такое? Это места, где сидит публика, и те, где играют артисты, вот и все. Важно распределить их правильно. Во МХТ мы заняли два или три ряда (уже не помню) помостом, который вынесли в зал. Потому что я долгое время работал в театре, построенном Васильевым (Анатолий Васильев — режиссер, создатель «Школы драматического искусства». — «Эксперт»). И там сцена и зал — одно пространство. То есть публика сидит в том же пространстве, где происходит игра. Поэтому дотянуться до первого ряда или поговорить с теми, кто там, если нужно, психологически просто. Я привык к такому общению с публикой. Даже если актеры не разговаривают напрямую со зрителем, все равно у него возникает ощущение, что они здесь и он здесь, в одном месте, а не в разных. Поэтому в МХТ мы закрыли элитарные места просто помостом. И так будет каждый раз, когда станем выезжать на гастроли с этим спектаклем. Мы должны выходить за пределы сцены, чтобы объединить ее с залом. Чтобы возникало чувство внедрения одного в другое. Я просто к этому привык.

Я просто к этому привык.

— В какой степени сцена МХТ позволяет достичь той близости с зрителем, которая есть в «Школе драматического искусства»?

— Там нужно достигать ее другим способом. Я в этом театре видел спектакли, где никто не сооружал помост, а просто все оставалось так, как построено, и я был абсолютно внутри спектакля. Здесь, в Музее Москвы, такая задача решается почти автоматически, потому что это одно пространство. Не знаю, что почувствуют люди, которые придут сюда смотреть спектакль. Но они окажутся в странном месте. Им будет непривычно. Словно из-под них выбьют стул. И мне это нравится.

— Спектакль «Сережа» вы до такой степени насыщаете эффектами, что, кажется, достигли предела в средствах воздействия театра на зрителя, как будто уже больше ничего нельзя придумать. Этот предел и в самом деле существует?

— Наверное, он есть, но где-то далеко. У всего есть предел, кроме Вселенной. Но я его, слава богу, пока что не ощущаю. Мне кажется, можно еще дальше, еще дальше, еще дальше. Хотя часто ловлю себя на том, что использую те же приемы, может, потому что у меня интервал между спектаклями не такой уж большой. Часть приемов автоматически переходит из одного спектакля в другой: я еще не наигрался ими в том спектакле и доигрываю в следующем. Во всяком случае, я хотел бы каждый раз это пространство расширять. Часто мне говорят: да, узнаваемо, мы понимаем, что ты это сделал, но такого мы не ждали. Как раз это и интересно: оставаясь самим собой, продвигаться в пространстве своего стиля и возможностей, которые есть в театре.


— Все-таки вас смущает, что вы повторяете один и тот же прием в разных спектаклях?

— Нет, вы знаете, не смущает. Помните, как у Мольера? Дон Жуан говорит Сганарелю, когда тот укоряет его, что он все время меняет женщин: «Ты хочешь, чтобы я ограничился одной? Я как Александр Македонский: если б существовали еще и другие миры, я бы и на них распространил свои любовные завоевания». Нет, меня это не смущает.

— В какой степени вас может ограничивать драматургический материал?

— Я об этом не задумываюсь как о каком-то философском вопросе. Я придумываю некий ход, который кажется мне интересным, скажем в «Борисе Годунове», и делаю его. Что мне для этого нужно? Здесь отрезать, а там прибавить? Я отрезаю и прибавляю. Мне интересен ход на базе произведения, которое я взял, чтобы его выразить, себя выразить, актера выразить и Музей Москвы выразить. Выразить время, город, где это происходит, обстановку, витающую в воздухе. Что-то отрезать или что-то сочинить или досочинить, что-то переставить местами, либо взять прозу или поэзию, либо смешать все — это всего лишь технический элемент, нужный для того, чтобы такую задачу выполнить.

Режиссер и драматурги

— Тогда почему именно «Борис Годунов», а не другая пьеса?

— Я придумал ход, каким можно это сделать в театре. И как-то пошло, как снежок. Знаете, как снежная баба лепится? Сначала должен пойти снег — без снега ты ее не вылепишь. Сначала должна наступить зима, потом у тебя должно быть хорошее настроение, чтобы нагнуться и слепить по крайней мере снежок. Или какая-то необходимость: с ребенком гуляешь или просто с приятелем либо делать тебе нечего. И ты начал и видишь: о, как лепится хорошо! А иногда не слепишь ее, потому что снег рассыпается: он бывает разным. И вдруг понимаешь: к этой идее можно добавить еще и еще, и снега становится все больше и больше. Потом ведро сверху поставил, морковку воткнул: смотрите, какую я бабу слепил. Так все и происходит. А почему в этот момент ты нагнулся? И почему ты здесь, в этом месте, ее поставил? Потому что как-то так получилось. Я не склонен это анализировать в каком-то мистическом плане. Во-первых, боюсь. И зачем мне это делать? Это мешает.

— Может ли театральный режиссер обойтись без постановок пьес Чехова и Шекспира? Насколько пьесы этих авторов для него экзамен?

— Может быть, глупо звучит, но, например, пьеса Шекспира или Чехова сама по себе для меня не экзамен. Для меня экзамен то, что я этим занимаюсь вообще. Хоть я «Красную Шапочку» буду ставить. «Красная Шапочка» не меньший экзамен, чем «Гамлет», если ты ее делаешь как спектакль, а не как детский утренник. Если придумываешь такой ход для «Красной Шапочки», что она будет вообще обо всех сказочниках, о детях и о волках. Тогда это серьезно. Если взял «Гамлета» и взвалил на себя ответственность по поводу того, что ставишь Шекспира, так ты не сможешь и ногой дернуть. Свободы-то не будет при такой ответственности. Важна ответственность перед профессией, перед работой, перед уровнем, который тебе где-то мерещится. Вот это ответственность. А то, что используешь в данном случае, всего лишь проверка твоих способностей. Можно ляпнуться на «Шапочке» ровно так же, как и на «Гамлете». Это всегда хождение по проволоке.

— Объясните логику вашего выбора тех или иных произведений для постановки?

— Современных драматургов я не ставил никогда. Наверное, поставив какое-то количество спектаклей, понял: мне почему-то интереснее классические произведения. Думаю: а почему? Мне интересно играть с вашими ожиданиями. Интересно рассказать про ту же «Красную Шапочку». Предположим, я надеюсь, что вы ее читали или та публика, которая придет на спектакль. И я хочу ее повернуть так, чтобы вы подумали: «Ничего себе! Я думал, что знаю, а я ничего не знаю». Если я новую историю рассказываю, то вы ее смотрите с нуля. Ни вы ее не знаете, ни кто другой. Я вам ее рассказываю впервые. А так я играю с вашим опытом. Наверное, мне это интересно. Хотя, думаю, если бы я прочитал какую-то современную пьесу или материал — такой, который никто никогда не знал, не ставил и не я придумал, то… Мне не очень нравится в этом случае желание быть первым. Первым может поставить кто угодно. И что тогда? Кто первый взял тапки, тот и выиграл? По-моему, это неправильно. Во всяком случае, мне это неинтересно. Поторопиться и рассказать первым — нет. Лучше буду десятым, но расскажу так, что вы предпочтете смотреть у меня.

— А «Русский блюз. Поход за грибами»?

— Это мы сами с актерами сочинили.

— А это сочинение еще кто-нибудь может взять и поставить?

— Думаю, бесстыдных до такой степени людей нет. Зачем им ставить это? Это индпошив. Помните, такие были ателье индивидуального пошива? Если что-то сшито на человека, у которого одна рука короче, другая — длиннее, кто еще станет носить этот пиджак? Это ему сшито. Он сам себе заказал такое.

Режиссер и актеры

— Насколько ваш выбор того или иного произведения зависит от актеров, имеющихся в вашем распоряжении?

— Очень зависит. Если у меня есть актер или актриса, способные сыграть что-то, я могу взять пьесу. А если таких актеров нет, это сильно влияет на выбор.

— Кастинг вы не будете проводить?

— На какие-то роли да, на главные — нет. Вот, скажем, спектакль «Борис Годунов» был мной придуман для того, чтобы в нем сыграл Тимофей Трибунцев. Здесь другого актера быть не может.

— Насколько велик круг актеров, которые могут сыграть у вас главную роль?

— Знаете, почти все время я работал с одной группой актеров. И они у меня всё играли: главные роли, не главные.

— А в новой ситуации?

— В новой ситуации я только иду по этому неизведанному лесу и знакомлюсь с актерами. Некоторые из них просто удивительные. С иными мне хотелось бы продолжить. Не знаю, как получится. Я не спрашивал пока об их желаниях. Надо сначала что-то одно закончить. Вообще, я понимаю: кругом очень много хороших актеров. И есть эффект совместной работы — может быть, очень неожиданный по сравнению с тем, что было. Хотя я любил нашу компанию и с болью оттуда ушел. Но во всем есть разные стороны.

— Мария Смольникова — почему она появляется в целом ряде ваших спектаклей?

— Потому что она уникальная актриса. Просто уникальная. Может сыграть и пятилетнюю девочку в «Муму», и Анну Каренину. В моем понимании, конечно. Для кого-то она не соответствует его представлениям об этих героинях, но это же я делаю спектакль. Она не высокая, не статная, не дородная, а маленькая, юркая, смешливая, полуребенок, превращающийся на наших глазах в женщину с жестокой женской философией, а в конце впадающий в горе. И зрители приняли ее игру, значит, я не один такой идиот: заманиваю их своей Машей Смольниковой. Значит, они эту конфету кушают. В «Борисе Годунове» она играет маленькую роль. Во-первых, здесь нет больших женских ролей, а во-вторых, она просто родила ребенка и сейчас возвращается. Это ступень для того, чтобы дальше нам что-то придумывать.

— Вы приходите на проект со своими актерами или каждый раз подбираете подходящих именно под него?

— В некоторых случаях происходит так, а в других — приходишь в театр, и хочется использовать его силы. И тогда выбираешь людей, которые для этого годятся. Иногда можешь с согласия руководства театра привести одного или двух актеров со стороны, что, в общем-то, им очень неудобно. Они могут на это согласиться, а могут и нет. Это всё варианты игры. Составление команды — то, что предваряет игру. Да, сейчас это такой приключенческий путь, в отличие от того, как это делалось раньше, когда все было, в общем, понятно. У меня были свои двенадцать человек, которые играли все необходимые роли.

— Почему для режиссера так важны актеры, которых он хорошо знает?

— Когда делаешь спектакль, хорошо, чтобы рядом был кто-то свой. Не только чужие. Потому что это очень сильно помогает. Просто психологически. Незнакомые должны к тебе привыкнуть, а здесь к кому-то можно обратиться как к своему. Не говоря уже про актрис, без которых вообще трудно. Трудно, потеряв одну, найти другую. Поэтому желание кого-то пригласить из прежнего состава своей команды всегда очень понятно.

Что хотел сказать режиссер этим спектаклем

— Часть зрителей, увидев на афише название «Борис Годунов», будет ждать от вас высказывания о современной России. Это так?

— Я никогда не высказывался о современной России. Хотя, ставя Островского, делал про современную Россию, и про ситуацию в ней, и про характеры в ней, и про опасность жить в этой стране, и про прелести жизни в ней. Я делал именно это. Поэтому спектакль называется не «Борис Годунов», а «Борис». Это другая пьеса, написанная по мотивам пушкинского произведения.

— Что вы думаете об актуализации классических текстов, когда режиссеры через них высказываются о настоящем времени?

— Тут дело в нюансах. Слово «актуализация» мне противно. Я делаю спектакль для людей, которые придут его смотреть. Они живут в этом городе. Они мои современники, смотрят тот же телевизор. Во всяком случае, знают те же новости, может быть, в разной интерпретации. Их культурный код один и тот же с моим. Это должно быть им интересно. А что значит интересно? Это значит актуально. Они должны не пойти что-нибудь другое смотреть, не заниматься своими делами, а посвятить вечер этому спектаклю. И должны что-то получить сегодня исходя из сегодняшних чувств. Даже если идут смотреть «Одиссею» или «Красную Шапочку», неважно. Важно, что они должны получить что-то, что отвечает на сегодняшние вопросы. Не буквально, как дважды два четыре, а то, что создает флер родственной души, которая, может, находится в другой стране, а может, в этом же городе, но ты с ней не знаком. Или это твой знакомый делает что-то, отвечающее твоему сегодняшнему состоянию, что помогает тебе жить.

Спектакль должен давать ощущение родной души, живущей теми же проблемами и выражающей их в поэтической, театральной форме. Не надо искать в «Годунове»: «А, это про Путина!» Да это про всех, и про Путина в том числе. Но если сказать, что «это про Путина», получится пошлость. Спектакль не про это. Я вообще не про это. Хотя я тоже смотрю телевизор и тоже живу там же, где и все, и в то же время. Но это про другое. Это не публицистика, я надеюсь. Полагаю, это может быть в идеале художественным произведением. Надеюсь на это каждый раз. Я надеюсь только на музыкальность спектакля. Вот музыкальность его должна быть современной. Его ритм, барабанная дробь, перестукивание моих позвонков. Она должна совпадать с ритмами людей, которые придут его смотреть. Это как шаманство. Ты как-то перестукиваешь, а у людей находится отклик: «О, это что здесь такое». У какой-то части публики, конечно. Кто-то любит совершенно другое. Или такой перестук на него не действует. Любая тема — только провокация для создания формы, вот этого перестука. А тема у меня появилась, потому что я придумал, как перестукивать. И тогда тема двигает форму, а форма — тему. И получается перестук. Дай бог, чтобы он получился! В этом смысл действия. Именно в такой последовательности и именно с такой конечной целью. Это осмысленный перестук. Перестук ритмов.

— Это слишком тонко.

— Я потому и говорю, что режиссер как канатоходец, именно в этом смысле — не другой опасности, а опасности не создать музыку, пойти по пути слов, пьесы, сюжета, актуальности. Это к музыке не имеет отношения. Это может быть почвой для создания музыки.

— Режиссер Андрий Жолдак утверждает, что все происходящее на сцене — это сон, не имеющий никакого отношения к тому, что делается за стенами театра. Вы готовы согласиться с таким определением?

— Я не очень хорошо знаю его спектакли, поэтому определение не соотносится у меня с ними: я не видел достаточное их количество, чтобы сказать: «Да, да, да». Спектакли, которые мне нравятся, служат для меня ориентиром, можно сравнить со сном: забываешь о реальности за пределами театра, не хочешь из него уходить. Не хочешь просыпаться. В этом смысле то, что происходит на сцене, сон. Просто сны бывают разные. Сон — это как бы нереальность, основанная на реальности. В этом смысле да. Главное, ты не должен хотеть прекращать, прекращать все смотреть. Он должен закончиться так же, как и хороший сон: раньше, чем ты соскучишься. Но в том, что видишь, ты должен узнавать элементы реальности, над которыми кто-то поработал. В реальном сне над этим работает природа, или Бог, или как получится. А в спектакле, предположим, или в книжке, в музыке эту работу кто-то делает. Вот нужно так перемешать реальность, чтобы это было на основе реальности, но музыкальным произведением.

— Какие есть у театра в сравнении к кино преимущества, очевидные для вас?

— Я бы так не ставил вопрос относительно замечательного вида искусства — кино: как будто театр лучше. Для меня лучше, потому что я там работаю. Соответственно, если бы работал в кино, я бы увидел там, наверное, какие-то преимущества. Театр — это безусловная штука. Не знаю, лучше это или хуже. Это сильнодействующая штука, которой в кино нет: все происходит сейчас. То, что ты видишь, — это сейчас. И понимаешь: это для тебя, этого никогда больше не будет. Эта мотыльковость имеет силу удара Кассиуса Клея — очень сильный боксерский прием. Спектакль исчезает на твоих глазах. В кино такого нет, кино — вечность. Ты что-то делаешь, и этот кадр больше никогда не изменится. А здесь при тебе на этих досках или на каменном полу происходит жизнь, которая не может здесь происходить, потому что актеры лишь играют жизнь. И вдруг это действует больше, чем жизнь, более концентрированно, чем жизнь. Момент просто удивительный. И это происходит вдруг.

Дмитрий Крымов сумел стать сначала успешным театральных художником, а потом не менее успешным театральным режиссером

Что такое русский театр

— У русского театра есть очевидные особенности, которые выделяют его на фоне всех остальных?

— Есть, если мы под русским театром понимаем одно и то же. Игру Щепкина я могу себе только представить — по отзывам, как и что такое МХАТ, хотя он намного ближе и понятнее. Это же Станиславский с компанией организовали русский театр. До него русский театр — это были антрепризные, очень разрозненные спектакли. А Станиславский создал направление, имеющее непосредственное отношение к душе человека и выражающее ее в современных условиях. Русский театр принципиально не развлечение, хотя и развлечение тоже, потому что это должно быть интересно. Но он ближе к чему-то религиозному. Это если и есть в европейских странах, то в минимальной степени, а может быть, и совсем нет. Русский театр — серьезная вещь, и это нельзя отдавать коммерции.

— Есть ли сейчас риск его утратить?

— Есть. В реальности очень много вещей, которые ему противоречат и требуют от театра чего-то другого. За другое платят деньги людям, которые там работают. И они к этому привыкают.

— Каковы шансы на то, что эпоха русского серьезного театра еще продлится?

— Все зависит от людей, которые здесь рождаются и почему-то идут в эту область. Ведь разрушена же наука, и нобелевские лауреаты предпочитают ютиться в глуши американских университетов, а не у нас в Академии наук. Хотя, если разобраться, там очень много наших ученых работает. Так можно уничтожить что угодно. И русский театр тоже. Это ведь эфемерное образование, еще более эфемерное, чем наука.

— Как вы оцениваете степень концентрации талантов в русском театре?

— Талантливых людей в театре огромное количество. Я сужу по своим студентам. Один и тот же человек может быть и поэтом, и проституткой — в зависимости от обстоятельств. Я сейчас не беру тех, кто не способен быть поэтом или проституткой. Я говорю о нормальных людях, которые хотят есть, пить, на машине ездить и еще много чего. Им нужно платить деньги за труд. Если ему платят за одно, он будет одним, если за другое — иным. В этом и заключается роль государства, людей, которые управляют: делать акцент на лучшем в человеке.

— Вы можете сказать, например, своим студентам, что сейчас те, кто приходит в театр, могут реализовать свой потенциал?

— Я так и говорю. Иначе не учил бы здесь. Да, они действительно это могут. Еще как. И есть очень много талантливых людей — неожиданно талантливых.

Фото: Олег Сердечников

Хочешь стать одним из более 100 000 пользователей, кто регулярно использует kiozk для получения новых знаний?
Не упусти главного с нашим telegram-каналом: https://kiozk.ru/s/voyrl

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Китайских строителей подтолкнули к краю Китайских строителей подтолкнули к краю

Правительству Китая скорее всего удастся «посадить» девелопера Evergrande

Эксперт
«Через несколько лет в России будет равенство во всем». Основатель форума «Woman Who Matters» Анна Рудакова о том, зачем бизнесу нужны женщины «Через несколько лет в России будет равенство во всем». Основатель форума «Woman Who Matters» Анна Рудакова о том, зачем бизнесу нужны женщины

Как женская повестка становится главным двигателем прогрессивного бизнеса

Forbes
Что можем, пока можно Что можем, пока можно

Хотела написать, что мы сдаем номер в грустные для журналистики времена

Forbes Woman
Гармония хаоса Гармония хаоса

Обустрой в квартире пространство для творчества так, чтобы не страдали близкие

Лиза
Рэй Далио: «Все, что не меняется к лучшему, обречено» Рэй Далио: «Все, что не меняется к лучшему, обречено»

Рэй Далио — о том, почему богаче не всегда тот, у кого больше денег

РБК
Звездные войны: Скайуокер. Восход Звездные войны: Скайуокер. Восход

Финал фантастической саги

Playboy
Слово не воробей: 10 ошибок эротической переписки, которые мы иногда совершаем Слово не воробей: 10 ошибок эротической переписки, которые мы иногда совершаем

Самые распространенные ошибки, которые совершают девушки в секстинге

Cosmopolitan
5 способов ускорить метаболизм для ленивых: приходим в форму к Новому году 5 способов ускорить метаболизм для ленивых: приходим в форму к Новому году

Правильные продукты помогут похудеть без походов в спортзал

Cosmopolitan
Пять простых тренировок для поддержания здоровья Пять простых тренировок для поддержания здоровья

Ученые выделили пять активностей на пользу физическому и психическому здоровью

Psychologies
Когда патриотизм превращается в коллективный нарциссизм? Когда патриотизм превращается в коллективный нарциссизм?

Что такое коллективный нарциссизм?

Psychologies
Колонка Esquire: Андрей Подшибякин — о том, что одиночество — вовсе не сволочь Колонка Esquire: Андрей Подшибякин — о том, что одиночество — вовсе не сволочь

Одинокие люди способны быть счастливы и полноценны без пары

Esquire
Берни Сандерс вернул жене миллиардера пожертвование в $470 Берни Сандерс вернул жене миллиардера пожертвование в $470

Штаб Берни Сандерса решил не принимать пожертвования от миллиардеров

Forbes
«Мертвая» статья для курьера поневоле «Мертвая» статья для курьера поневоле

Можно ли вытащить россиян из азиатских тюрем

Русский репортер
Протокол или жизнь. Как внутренние регламенты Минздрава мешают врачам лечить пациентов Протокол или жизнь. Как внутренние регламенты Минздрава мешают врачам лечить пациентов

Проследили, как развивалась ситуация вокруг пересадки почек маленьким детям

СНОБ
Продам родные органы Продам родные органы

Адвокат Добровинский рассуждает о других последствиях детской травмы в семье

Tatler
Новая жизнь: 9 откровенных историй о свиданиях после развода Новая жизнь: 9 откровенных историй о свиданиях после развода

Решиться и начать встречаться с кем-то после развода бывает сложно

Cosmopolitan
Поможем, чем можем! Поможем, чем можем!

Пренебрежение правильным питанием в новогоднюю ночь ведет к нарушению микрофлоры

Худеем правильно
Эрогенные зоны женщины: где искать и как стимулировать Эрогенные зоны женщины: где искать и как стимулировать

У женщин есть много эрогенных зон, и ты обязательно найдешь их все

Playboy
К встрече готова! К встрече готова!

Куда бежать и что делать, если до боя курантов осталось 7 дней

Домашний Очаг
И не забыть про десерт И не забыть про десерт

Лето с подчас хаотичной и не вполне правильной едой закончилось

Худеем правильно
11 причин, почему тебе стало скучно в браке (и как это исправить) 11 причин, почему тебе стало скучно в браке (и как это исправить)

Скука может быть почти так же опасна для брака, как и измена

Playboy
#инструктаж: как выбрать текстиль для дома #инструктаж: как выбрать текстиль для дома

На что обратить внимание при выборе полотенец, постельного белья и скатертей

РБК
Моя прекрасная леди Моя прекрасная леди

Мишель Докери рассказала, почему считает роль леди Мэри решающей в своей карьере

Grazia
Заплатка красоты Заплатка красоты

Главный тренд предновогоднего ухода – патчи для кожи вокруг глаз

Здоровье
6 важных фактов о ВИЧ 6 важных фактов о ВИЧ

Что необходимо знать каждому о ВИЧ?

Лиза
Интервью: звезда Интервью: звезда

Актер рассказал о своей семейной жизни, новом проекте и непростом карьерном пути

Esquire
На кемадеро в санбенито На кемадеро в санбенито

Инквизиция на долгое время стала чуть ли не символом Испании

Дилетант
Рабство, богатство и неудачные браки: как сложилась жизнь сиамских близнецов Рабство, богатство и неудачные браки: как сложилась жизнь сиамских близнецов

Сиамские близнецы Дейзи и Вайолет родились в начале XX века в Великобритании

Cosmopolitan
Почему все вокруг помешались на токсичности? Почему все вокруг помешались на токсичности?

И как слово «токсичный» помогает нам во всех своих бедах винить всех вокруг

GQ
Москву нужно сравнивать с Европой, а не с остальной Россией Москву нужно сравнивать с Европой, а не с остальной Россией

Столица России прочно закрепилась в ряду крупнейших европейских городов

СНОБ
Открыть в приложении