Максим Лагашкин и Екатерина Стулова: «Мы меняемся вместе»

Беседовала Екатерина Филимонова

«Предложение я сделал очень быстро и внутренне, наверное, уже тогда решил этот вопрос раз и навсегда, чтобы больше к нему не возвращаться. Впереди ждало много дел, много всего, чем хотелось заниматься. И это вовсе не было связано с каким-то четким планом: вот сейчас поженимся, потом будут дети. Нет, дети у нас появлялись естественным образом, мы почти ничего специально не планировали. В сущности, и теперь не планируем — кроме одного месяца в году, когда всей семьей уезжаем отдыхать».

— Максим, Екатерина, сейчас вы переживаете очень яркий период: много снимаетесь, зрители узнают буквально повсюду, просят сфотографироваться. Есть ли ощущение, что вы в профессиональном расцвете, возможно, даже на пике карьеры?

Екатерина: Я человек сомневающийся, мне всегда хочется глубже, дальше, интереснее. Но сказать, что сейчас на пике, — нет, не могу. И наверное, даже не хочу. Мне важно чувствовать, что впереди есть движение, что я могу расти. Наша профессия это позволяет. Мы взрослеем, набираемся опыта, и вместе с этим приходит возможность сделать гораздо больше.

Максим: Каждый год мне говорят: «Ты сейчас на пике». Если брать в абсолюте, то, наверное, лет десять-одиннадцать я нахожусь в этой точке. Просто в настолько плотной занятости и востребованности живу уже очень давно. Я вообще исключил из своей жизни выходные, поэтому все так спрессовалось. И сейчас, когда одна за другой выходят несколько премьер, действительно создается ощущение, что меня стало слишком много. Но, в сущности, так и есть.

— Жадные до работы — это про вас?

Максим: Да, я жадный, даже алчный. Это правда. Наверное, просто добираю то, чего не успел в 20—30 лет. Такой активный, насыщенный период у меня начался в 39 лет, мне очень хорошо, все нравится. Я этого хотел, об этом мечтал, к этому шел — и теперь совершенно не жалуюсь, не ропщу.

Екатерина: Я тоже жадина. Прежде всего — до ролей. До больших, красивых, смешных, разных. До гонораров, может быть, не так сильно, в первую очередь — до работы. Мы оба помним периоды простоя, когда кино было мало и очень хотелось сниматься, а не получалось в том объеме, в каком мечталось. Если любишь профессию, ты по ней скучаешь, она тебе необходима.

— При таком графике — без выходных, с параллельными проектами — откуда берется ресурс? Не возникает ощущения, что можно просто перегореть?

Максим: Я давно встроился в свой график. Видимо, попал в ту самую плоскость, о которой мечтал. Я устаю не от работы, а от непрофессионализма со стороны некоторых индивидуумов. Если все вокруг заняты одним делом, если все совпали — артисты, партнеры, режиссер, оператор, вся группа, — тогда ты не устаешь, а, наоборот, заряжаешься. А бывает, что тратишь и физические силы, и нервы, когда сталкиваешься с людьми, которые явно занимают чужое место. Раньше я очень остро на это реагировал, нервно, а сейчас привык. Может быть, какая-то мудрость появилась. Но вообще считаю, что никаких мук творчества быть не должно. Все обязано происходить легко и с удовольствием.

— А был момент, когда вам казалось: это вообще не мое, может быть, надо заняться чем-то другим?

Максим: Нет, никогда. У меня не было сомнений. Просто когда я окончил институт, в кино наступило безвременье. Я мечтал о театре, и уже со второго курса ГИТИСа мы с Катей играли в Маяковке, выходили на сцену с теми, кем восхищались с детства. Утром приезжаешь на репетицию, в три часа дня она заканчивается, а в семь вечера у тебя уже спектакль. И вот когда я представил, что так пройдет вся жизнь, вдруг понял: мечта осуществилась, но, кажется, я все-таки мечтал и о чем-то еще.

Мы с Сашей Робаком тогда решили снимать сами: создали кинокомпанию, начали продюсировать и играть. Рано узнали, что такое деньги и ответственность: в 22—23 года уже отвечали за проекты и людей. Сделали, например, фильм «Русское» Александра Велединского — картину, которой я до сих пор горжусь, хотя тогда она оказалась не ко времени.

Но случился перекос: я занимался всем, только не собой. Огромный штат, параллельно по семь-восемь проектов, сотни людей — и ты все время в операционке. Я люблю производство, но это начало уводить от актерства. Поэтому сейчас понимаю: если и снимать, то собирать команду под проект и потом расходиться, без постоянного штата.

Затем родился младший ребенок, мы почти на три года уехали в Испанию. И когда вернулись, будто произошло обновление: все встало на свои места — и у меня, и у Кати.

— Екатерина, а когда Максим вместе с Александром Робаком создавали свое кино, вы же там снимались?

Екатерина: Я у них снималась. Но честно шла на пробы, потому что актеров утверждал канал. И «Танец горностая», и «Порода», и «Котовский» — везде такой же отбор, как и сейчас. Повлиять на решение канала было невозможно.

Максим всегда мне говорил:

— Ты можешь гордиться, что получаешь у нас роль по-честному.

Я отвечала:

— Да, только нигде не будет написано, что я получила ее так. Все равно скажут: ну конечно, жена.

Но если не подходила, если режиссер был не согласен, значит, меня там и не было. Никакого блата здесь не существовало. И при этом у меня же параллельно были театр, проекты в других компаниях, работа шла. Может быть, не в таком объеме, как сейчас, но она была.

Максим: Да и, честно говоря, наверное, поэтому особо и не афишировали, что мы муж и жена. Всегда же кто-то скажет: «Она жена продюсера, поэтому и снимается». Хотя мы-то понимали, что Катя — сильная актриса.

— Вот это, кстати, удивительно: очень многие долго не знали, что вы супруги. Специально это не подчеркивали?

Екатерина: Мы никогда этого не скрывали. А как такое афишировать? Повесить объявление? Всегда выходили вместе, но тогда не было социальных сетей, где это все мгновенно разлетается. Мы с первой секунды говорили, что муж и жена.

— При этом вас часто снимают и вместе, и по отдельности. Дома вы обсуждаете роли, пробы, съемки?

Екатерина: Конечно, обсуждаем. Делимся, иногда жалуемся друг другу или, наоборот, друг друга хвалим: как здорово получилось, как все было талантливо. И когда вместе снимаемся, сидим в вагончике, обсуждаем, что-то придумываем. У нас нет такого табу: о работе дома ни слова. Мы в этом смысле даем друг другу свободу. Ну кто-то же должен тебя выслушать.