Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Ирина Шевчук: «Судьба нам подарила фильм «...А зори здесь тихие»
Прекрасную актрису Ирину Шевчук мы знаем по десяткам картин, но, конечно, ее роль в советской классике, снятой Станиславом Ростоцким, стала самой яркой. Наверное, не будет преувеличением сказать, что не одно поколение зрителей плакало, досматривая этот фильм. К большому сожалению, Ирина Борисовна ушла в феврале этого года, и сейчас мы публикуем интервью, которое она в свое время дала нашему журналу.
— Когда режиссер прочитал повесть Бориса Васильева, его до глубины души тронула история пяти девушек-зенитчиц, на долю которых выпала жестокая война. Станислав Ростоцкий, закончив съемки, как-то признался в интервью: «Когда я монтировал фильм, слезы капали. Не мог сдержаться...»
Недаром он всегда говорил: «Художник должен быть с осколком в сердце». Он и фильм снимал, пропустив через свое сердце. Это была его история. Личная. Станислав Иосифович очень хотел снять картину именно о женщине на войне, потому что ему спасла жизнь простая санитарка. Он сам нам рассказывал, как его, молоденького солдата, вытащила юная медсестра буквально из-под танка. Ростоцкий чудом остался в живых. Когда в госпитале ампутировали ногу, ему не хотелось жить. Но он вернулся домой и стал выдающимся режиссером.
Имя этой медсестры он запомнил навсегда — Анна Чугунова. Они общались, созванивались. И он был ей очень благодарен за то, что она подарила ему вторую жизнь.
Когда картину «...А зори здесь тихие» закончили и показали на Киностудии Горького, он пригласил Анну на просмотр. Но, к сожалению, после ранения на войне она к тому времени ослепла. Сидела в первом ряду и только слушала. Свой фильм Ростоцкий посвятил всем женщинам на войне, в том числе и своей спасительнице.
Наверное, поэтому Станислав Иосифович мечтал снять в картине неизвестных широкой публике актрис. Собирали актеров со всего Советского Союза, они с оператором Вячеславом Шумским раскладывали пасьянсы с фотографиями каждый день. И по возрасту их двигали все время — то младше, то старше. Режиссер хотел, чтобы девочек зрители запомнили такими, какими они появятся в фильме.
На съемочной площадке благодаря Ростоцкому у нас была абсолютная семья. Очень редко попадаешь в съемочную группу, где чувствуешь себя ее неотъемлемой частью, где ты нужен, где о тебе заботятся, где тебя любят.
Всем очень повезло. Судьба нам подарила эту картину. Такой дебют редко кому выпадает. Это было как бы рождением всех нас: и девочек, и Андрея Мартынова. И очень радостно, что фильм полюбился и смотрится до сих пор.
А еще нам повезло, что этот фильм снимал потрясающий режиссер Станислав Ростоцкий. Он открыл очень многих актеров: Ларису Лужину, Вячеслава Васильевича Тихонова, Ирину Печерникову...
— Как вы относитесь к тому, что вас до сих пор узнают по роли Риты Осяниной?
— Это моя визитная карточка, никуда не денешься. Меня иногда не Ириной называют, а Ритой. Не каждому актеру так везет в жизни, у кого-то может быть по 150 фильмов, а подобной роли нет.
Всегда поражало, что первой реакцией зрителя, когда заканчивался фильм и еще не включили свет, была полная тишина в зале, и только потом уже звучали аплодисменты. Поразительно — так каждый раз! Однажды, это было на премьере фильма в Омске, зрители провожали нас из кинотеатра, на лестнице ко мне подошла женщина и спросила: «Риточка, скажите, а как ваш сын сейчас?» Я была ошарашена и никак не могла понять, какой сын. Оказывается, она имела в виду сына Риты. Я была потрясена и даже не помню, что ответила. Это было так трогательно, что она ко мне обратилась как к Рите. Моей героине...
— А как работал Ростоцкий с актерами? Он ведь сам фронтовик, молодым актрисам нужно было объяснять, что такое война...
— Вы знаете, у нас вся группа побывала на фронте. И автор повести Борис Васильев, и художник-постановщик Серебренников, и гример-художник Смирнов, и Вячеслав Михайлович Шумский, наш выдающийся кинооператор и фотограф, и даже пиротехник. Говорят, что фронтовики не любят говорить о войне, но это не так. Они больше вспоминали о хороших моментах: о любви, о фронтовой дружбе. Там были шутки, там был юмор. Война пришлась на их молодость. Они выжили и были счастливы.
Все на съемочной площадке очень трепетно относились и к материалу, и к нам. Ростоцкий с первой же картины сохранил свою съемочную группу, и эти люди иногда ждали, когда он запустится, не шли в другие фильмы, чтобы быть с ним рядом. Все они прошли войну, поэтому были как семья. Вот как приезжаешь к маме с папой, так и мы попали словно бы к родителям.
Действие фильма разворачивается не на передовой, а в тылу. Это все равно страшно, но и к такой жизни люди приспосабливались, привыкали. Мы, актрисы, — девочки гражданские, не знали, что такое оружие, как надо правильно заворачивать портянки. И все же были из того поколения, которое сильно погружать в материал не надо было. Мы и литературы о войне много читали. У меня, например, и отец воевал, и дед, и все дядьки. Даже тетя Тося, мамина сестра, была зенитчицей.
— Вы пришли в картину третьекурсницей ВГИКа. Cразу утвердили на роль Риты Осяниной?
— Однажды в поисках исполнительниц Ростоцкий пришел к нам на курс, но меня в этот момент не было в аудитории. Наш педагог Владимир Вячеславович Белокуров мне потом посоветовал: «Сходи к Ростоцкому, пусть он на тебя посмотрит». А ВГИК и студия Горького были рядом.
Помню, как я вошла в его кабинет. Станислав Иосифович едва глянул на меня и сказал вместо приветствия:
— Ну и пигалицу вы привели! — и это при всей съемочной группе! А потом добавил: — Хочешь сниматься у нас летом в зенитном батальоне? Подработаешь в массовке.
Я гордо ответила:
— Нет, спасибо, я лучше к маме с папой поеду.
И, роняя слезы, пошла восвояси. У меня была такая обида, что мне ничего не объяснили, не сказали, зачем позвали. Просто посмотрели и сразу же поставили диагноз: мол, не годится. «Никогда ничего общего с этим хамом иметь не буду!» — поклялась я.
Поиск актрис продолжался. Как-то Вячеслав Михайлович Шумский напомнил Ростоцкому: «Стася, слушай, а помнишь девочку, которая к нам приходила из ГИКа (они называли почему-то ВГИК ГИКом)? Давай-ка позовем ее, у нее такие глаза были печальные, может, попробуем ее на Риту».
Мне стала звонить ассистент режиссера. Но я не отвечала на телефонные звонки. Она сама за мной пришла во ВГИК, у нас как раз шел прогон каких-то отрывков.
— Ростоцкий хочет еще раз с тобой увидеться, Рита.
— Никуда не пойду, нет, нет, нет и нет.
В общем, мои однокурсники буквально силой довели меня до студии Горького. А я ведь слово дала. Как его нарушу?
Когда пришла показываться во второй раз, в гримерной познакомилась с Олей Остроумовой. В группе искали актрису на роль Жени Комельковой. На Женю даже пробовалась моя однокурсница и подруга Галя Логинова, но ее не утвердили.
Оля Остроумова, которая до этого снималась у Ростоцкого в «Доживем до понедельника», прочитав повесть, мечтала о роли Женьки. Но почему-то Станислав Иосифович долгое время не решался ее пробовать. То ли ему хотелось какое-то новое, свежее лицо, то ли еще по каким-то причинам...
Одним словом, так получилось, что нас с Олей Остроумовой утверждали последними. Пробу снимали в павильоне студии Горького. На нас надели гимнастерки, выдали нам винтовки с холостыми патронами. Вдруг Ольга шепчет: «Я тебя умоляю, так хочу сниматься, пожалуйста, давай не провалим пробы». И она так это сказала, что у меня на задний план ушли мои обиды.
Когда мы сыграли сцену, к нам первым подошел пиротехник Александр Бухвалов и похвалил: «Девчонки, вы настоящие, вас точно утвердят». Так что нас утвердил вначале дядя Саша, а потом уже режиссер.
Единственным человеком, который из всех нас раньше снимался, была Оля Остроумова. Все остальные — дебютанты. По сценарию Женя Комелькова была высокая рыжеволосая красавица с зелеными глазами. Оле долго искали образ, красили ее волосы в рыжий цвет, клеили ресницы.
Именно Оля посоветовала Ростоцкому взять Андрея Мартынова на роль старшины Васкова. Андрею было всего 26 лет. С первого взгляда он подходил мало, слишком был молод. Когда они встретились с режиссером, Ростоцкий предложил начинающему актеру почитать вслух несколько страниц. И они оба разрыдались.
Съемки натуры проходили в Карелии, причем недалеко от места, где я родилась. На свет я появилась в поселке Роста под Мурманском. А второй раз, уже как актриса, родилась, получается, в Карелии.
В апреле в павильонах студии Горького, сразу после проб, сняли воспоминания Риты. Моего мужа, который погиб в первые дни войны, играл Борис Токарев. А всю натуру снимали до начала октября в Карелии. В июне я окончила третий курс и тоже туда уехала.
Актеры жили в деревне Сяргилахта на берегу Сямозера. Вечерами после съемок собирались, накрывали столы. Нас возили в выходные в Петрозаводск, в гостиницу, помыться и привести себя в порядок. Кто-то досыпал, кто-то песни пел, кто-то гулял. Ехали в автобусе, дурачились, конечно.
В ресторане гостиницы Ростоцкий устраивал до утра пиршества для всей группы. Помню, как нас возили на Марциальные воды — курорт, который построил Петр Первый. Нам там готовила повариха Мария, красивая русская женщина. Она подавала на стол изыски собственного приготовления: и грибочки, и семгу, и все на свете. Мария была влюблена в Ростоцкого, поэтому очень старалась ему угодить. Она просто таяла, когда он появлялся. Да в него невозможно было не влюбиться — Станислав Иосифович был потрясающе красив. Он даже старел красиво...
Ростоцкий обожал любительскую колбасу, черный хлеб, грибы, а еще рыбу, потому что рыбалка была его хобби. Он любил шутить на эту тему, мол, у меня хобби — режиссура, а вообще-то я рыбак.
Порой нас приглашали на спектакли в местный театр. Мы были потрясены петрозаводским драматическим театром, там было кафе, которое обслуживали актеры. В свой выходной день они были и барменами, и официантами. Все стены этого кафе были в автографах именитых гостей.
Фильм, несмотря на две серии, снимали очень быстро, за год, даже меньше, и озвучание провели. Уже в августе мы ездили в Омск на премьеру, а потом в сентябре — в Италию, в Венецию. Ростоцкий спешил, он шутил: «А вдруг кто-то из девчонок забеременеет, что я буду делать?»
Помню забавный случай на съемках: однажды меня в лесу забыли. Я заснула на кочке, просыпаюсь — ни проводов, ни шнуров, ни аппаратуры, ни души. Вся группа уехала на обед. Хорошо, что это было недалеко от дороги. Я в слезы: живого человека оставили и даже не вернулись за мной! Вычислила, где может быть Петрозаводск, и пошла по шоссе. Шагаю и думаю: «Дойду до города, забираю свои вещи из гостиницы, еду на вокзал и уезжаю в Москву. Все. Никаких уговоров». И вот шла, шла, вдруг слышу — шуршат колеса машины сзади. Поворачиваюсь, чтобы проголосовать, а оказалось, что это Ростоцкий с Андреем Мартыновым.
Они все-таки хватились меня и поехали на поиски артистки. Я иду, слезы вытираю, а они за мной едут и уговаривают, уговаривают. В конце концов затащили в машину. В общем, долго просили прощения. Я простила, конечно...
Мы, молодые артистки, были окружены заботой и вниманием. Нашей «классной дамой» была Зоя Дмитриевна Курдюмова — гениальный второй режиссер, которая все картины с Ростоцким проработала. Не то чтобы следила за нравственностью, скорее пеклась о нашем здоровье, потому что съемки в лесу, на болоте — это очень тяжелая физическая нагрузка. Мало того что приходилось таскать тяжелые вещмешки, мы натирали ноги грубыми сапогами, и все это бегом, всюду камни, можно и упасть.