Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Анна Якунина: «Аня, ты шупер!»
«Я на сцену иду каждый раз и трясусь. Думаю: «Я вас боюсь, товарищи зрители, страшно мне с вами». Но они должны думать, что я уверена. И потом, людям нужно давать жизнь, эту энергию. Надо вытаскивать ее. Они все сидят, оторвавшись от своих соцсетей, а я им хочу сказать: «Смотри, жизнь-то какая вокруг! Встрепенись немножко!» Люди кишками живут. Мне надо их боль им же донести, показать, что у меня так же больно, как у них».
— Анна, зрители знают вас по роли обаятельной Нины из сериала «Склифосовский». Поклонники еще не называют этим именем?
— Сериал идет 13 лет. И зрители, и актеры уже постарели за это время. (Смеется.) Вы знаете, некоторых мегазвезд, которые живы и здоровы, а «иных уж нет, а те далече», запоминали по одной роли в большом кино. Тогда же не было такой сериальной жизни, как сейчас. А тут столько лет! Конечно, все привыкли. Ничего плохого в этом не вижу.
Но есть и другая сторона. Поверьте, Александр Викторович Збруев ненавидит, когда ему кто-нибудь из зала кричит: «Ганжа!» В этот момент он хочет уйти со сцены, понимаете? Великий, грандиозный артист, который после Ганжи сыграл миллион ролей. Это ведь говорит не об артисте, это говорит о людях, которые, наверное, редко ходят в театр. Мне же хотелось, чтобы роль Нины была поводом для заинтересованного зрителя прийти в театр и посмотреть мои работы.
Вот я играла недавно спектакль «Курьер» в ЦДР. Ввестись в готовую постановку мне предложил новый художественный руководитель нашего театра «Ленком» Владимир Николаевич Панков. Для меня это большая радость, спектакль мне очень нравится. Так вот после него ко мне подошла женщина и говорит: «Я не знала, что вы сегодня играете. Не ожидала вас увидеть в этом театре. А где еще вас посмотреть?» Я понимаю, что человеку интересно, человек ходит в театр. Вот это самое важное. Поэтому пусть хоть Нина из «Склифосовского» приводит людей в театр.
— А в жизни, когда приходится сталкиваться с медициной, вы пользуетесь этим экранным образом? Звоните кому надо при необходимости?
— Конечно, в сериале показана приукрашенная история. Хотелось бы, чтобы так все было устроено: ты пришел в медучреждение, и Нина водит тебя за руку, куда надо. Недавно был случай, мою старшую дочь забрали в «Склиф» с аппендицитом. Я, может быть, и вбежала бы туда и, конечно, просила бы помочь. Но после ковида там новые правила, не впускают никого из родственников. И вот я села и думаю: «А чего делать-то? Телефон у нее забрали, вещи забрали». Мы с мужем стали звонить в приемную. К телефону подходит такая, как я ее назвала, «Нина». Я говорю:
— Моя дочь без телефона, я не могу дозвониться! Как она будет со мной разговаривать? Как мне ответит?
И она мне спокойно и доброжелательно отвечает:
— Не волнуйтесь, все идет по плану. У девочки то-то и то-то, рядом с ней очень хорошие врачи.
Мне стали отвечать так же, как я, в общем-то, говорю многим людям в «Склифосовском». Это порадовало. Хотя нервы мои от этого не успокоились, честно говоря. (Смеется.) Я все равно стала звонить друзьям, чтобы они узнали подробности. Настя долго лежала в палате и ждала операции, мое материнское сердце разрывалось, но я понимала, что «Склиф» — это конвейер скорой помощи, надо ждать. И конечно, все закончилось хорошо.
Смешно, но мою младшую дочь несколько лет назад тоже увезли с аппендицитом, и тоже в «Склиф». У меня все вертится вокруг него. (Смеется.)
Возвращаясь к вашему вопросу — нет, никогда никуда не звонила. Но даже если бы я ворвалась в любую больницу, меня бы не узнали. (Смеется.) Я человек, без грима не сильно-то и узнаваемый. И еще я дико люблю меняться. Вот у меня сегодня спектакль «Женитьба». Выхожу там вообще без грима, такая пьянчужка.
В этой роли, кстати, меня вообще не всегда узнают. Я уже на сцене, а знакомые потом рассказывают: «Мы думаем: «Ну где Якунина-то?» Но по голосу меня не спутаешь ни с кем.
А медики, если все же узнают, ведут себя достаточно корректно, только улыбаются. Они вообще не показывают виду, что тебя узнали. Потому что для них то, что мы делаем, наверное, достаточно забавная история. Потому что они делом занимаются. Им некогда это все смотреть. Многие из них работают так же, как мы, артисты, — 24 часа.
— Анна, не стали ли вы заложницей этого образа? Вам предлагают в кино непохожие роли?
— Да, предлагают. Фигню в основном. (Смеется.) Правда, сейчас я снимаюсь в сериале для Пятого канала. Здесь не то что другой характер, я бы сказала, но другой образ. А характер, наверное, ближе к моему, к Нининому. Там 30 серий. Посмотрим, что получится.
За эти годы были интересные предложения, но роли не состоялись. Лет десять назад я пробовалась на Фаину Раневскую. Сначала был вариант, что ее станут играть несколько актрис в разном возрасте: молодая, 40-летняя и старая.
Я должна была играть 40-летнюю. У меня было несколько проб, и разговор со мной был уже предметный: «А если мы вам линзы сделаем?» Потом решили, что станет играть одна молодая актриса, не будет никаких возрастов. Так что я была близка на шаг от Раневской, жаль.
— Максим Аверин сказал, что вы «своим носом проткнули кинематограф». У вас был когда-нибудь комплекс по поводу вашей внешности?
— Естественно. А как может быть иначе, когда тебе бабушка и мама говорят: «Ну тебе бы носик подрезать». И ты живешь с этим всю жизнь! Мне постоянно говорили: «Ты не урод и не красавица. Сидишь где-то между, поэтому на героиню тебя утвердить нельзя, а на страшилку тоже вроде как нельзя». И вот я размышляла, как мне сделать так, чтобы я была уродом. Мой первый сериал был «Личная жизнь доктора Селивановой». Я думала: «Господи, что же мне с собой сделать, чтобы я была еще страшнее? Чтобы меня утвердили». И очки напялила, и что только с собой не сделала. (Смеется.) И оказалась уж такой смешной, что меня утвердили.
Сейчас думаю: «Дура! Зачем я так себя уродовала?» И камеры тогда жутко боялась. Теперь, конечно, очень изменилась, я уже совсем другой человек. Мне кажется, во всем. Мой муж говорит: «Мне жену подменили». Человек вообще со временем меняется. И меняет его, безусловно, внутреннее состояние.
Комплексов у меня сейчас нет, я человек абсолютно самодостаточный. В смысле моего женского «я» — нет, там все нормально. Я даже не задумываюсь об этом в жизни. Комплекс есть именно в профессии. (Смеется.) Потому что смотреть на себя на экране я не могу.
— Но вас недавно не утвердили на Бабу-ягу. Значит, внешне недотягиваете?
— Да сволочи! Я сказала: «Вы все меня обманули! Я думала, что все Бабы-яги будут мои. А вы, гады, меня не утвердили!» (Смеется.) Потом, правда, утвердили на Кикимору в сериале «Последний богатырь», и то с пластическим гримом. А Бабу-ягу сыграла красавица Елена Яковлева. Я даже ей сказала: «Лена, ну как же так? Это же я — Баба-яга! Это — мое!»
— И при всем этом я слышала, что вы репетируете кое-кого из красавиц мирового кино...
— Это, правда, не кино, а театральная работа, но да! Пригласили сыграть Марлен Дитрих. Мы пока в процессе работы с драматургическим материалом. Эта история в другом театре, но такие планы есть.
Вот, кстати, о комплексах. Марлен Дитрих была невероятной красоткой. Ее лицо было филигранно вылеплено — ей вырвали зубы, чтобы скулы были резче выражены, подправили нос, брови. Ей тщательно ставили свет, чтобы она выглядела безупречно. А она была вся в комплексах.
На старости лет закрыла свою комнату, никого к себе не пускала и вообще не вставала с кровати, чтобы никто ее не видел несовершенной, постаревшей. Умерла в одиночестве.
Конечно, мне это близко и очень интересно сыграть такой контраст. И дай бог, чтоб это получилось. А количество комплексов, видимо, вообще не зависит ни от внешности, ни от возраста.
— Играть возрастные роли вам тоже не впервой, например в спектакле «Ложь во спасение»...
— У меня нет ни одного комплекса, что я играю женщину 70+. Мне это нравится. У каждой роли есть пластика, есть тональность. Это всегда можно делать походкой, взглядом. Не надо рисовать морщины, чтобы не уподобляться ряженым. Для меня это уже вторая «бабушка». В нашем театре был спектакль «Последний поезд», где я практически без грима играла очень пожилую женщину. Зрители наверняка помнят ее в исполнении Раневской в известном спектакле «Дальше — тишина».
Возраст можно играть, не рисуя морщины, так же, как сексуальность — не показывая постель. В этом смысле для меня эталон, как играет «старуху» 80-летняя Хелен Миррен в фильме «Гангстерленд». Миррен и Пирс Броснан играют там любовную пару. В кадре они сидят в сауне, парятся. Она прикрыта махровым полотенцем. Зритель видит шею и грудь, испещренную морщинами. И по тому, как Миррен ходит, как курит, как говорит, как держит его, извините, за одно место, мы понимаем, что они только что из постели. Она любит, ее любят, он без нее сдохнет. И все, у меня вопросов не возникает: передо мной женщина, и до сих пор сексуальная. Она играет про секс. В Америке такое отношение к возрасту.
А у нас только и пишут в соцсетях: «Ой, старая, ой, шея старая, ой, нос у нее такой». У нас сейчас женщинам после пятидесяти вообще не пишут материала. В кино нам нечего играть — ни голым, ни одетым. (Смеется.)
— Анна, в театре вам посчастливилось стать наследницей некоторых ролей Инны Михайловны Чуриковой. Что вы чувствуете по этому поводу?
— В «Ленкоме» я играю спектакль «Все оплачено», где была занята Инна Михайловна.
А еще у меня роль в восстановленной постановке «Ложь во спасение», о которой мы сейчас говорили. Это одна из ее последних работ. Мы оставили весь рисунок, все мизансцены, но кое-что изменено под меня. Например, там есть танго, которое Инна Михайловна танцевала, когда была уже пожилым человеком. Поскольку я еще помоложе, соответственно, танцевать могу. И мы, конечно, немного переделали танго, так как я могу двигаться легче, чем Инна Михайловна. Я сохраняю намеком ее историю. Но это уже другая бабушка, это я.
В антрепризе мы с Авериным играем спектакль «Лев зимой». А здесь, в театре, эта пьеса шла под названием «Аквитанская львица», где тоже играла Инна Михайловна. Для меня она путеводная звезда. Когда я вводилась во «Все оплачено», ее костюмер, а сейчас уже это костюмер, который работает со мной, передала мне ее слова. Я не скажу их никогда и никому, кроме своих близких. И те слова, которые она мне сказала, до сих пор заставляют меня верить, что я имею право играть ее роли, потому что меня поддерживает эта ее оценка. Она в меня тогда поверила.