Жизнь в мегаполисе: императорский Рим
У каждого города, как у человека, свой стиль и характер. И то и другое надобно понять, не доверяясь первому впечатлению. По вязкой, суровой правде обман растекается легко, как краска, и наши впечатления бывают залиты обманом, не оставляющим места правде жизни.
Вспотев, от поцелуев Рима весь мокрый,
По форумам ты трем, у конных всех статуй,
У Августа колосса, Марсова храма
От трех и до пяти часов снуешь грязный.
Марциал (пер. Ф. А. Петровского)
У врат города
Когда мы произносим, например, «античный Рим», нам представляются дворцы из мрамора, их золотое убранство, величие неповторимой роскоши, что застит глаза. Но это – поверхностное впечатление.
Стиль подлинного Рима груб и суров. Город разграфлен бетонными стенами зданий, массово заполнившими его пространство. Иногда бетон уступает место камню. Но в обоих случаях торжествует серость, обыденность – неотъемлемое свойство простых, рядовых римлян, которые две тысячи лет назад заполняли римские улицы. В самом деле, город, где проживает миллион человек, как тогда в Риме, это «город маленького человека», для которого непомерны и дворцы, и золотые украшения, раз уж жить ему приходится в трущобах.
В таком случае, хочется воскликнуть, и стиль, и характер античного Рима представляют собой что-то бренное, эфемерное, ничтожное, как бетонная крошка, растираемая в руке, как островатые сколы камня, царапающие пальцы ног.
И что в этом городе, который, как и все мегаполисы всех времен, был все-таки бесформенным, безликим, можно было бы назвать его символом? Что заслуживает быть символом? Уникальное, редкое – или банальное, сверхтипичное в чертах города? Об этом можно долго спорить, разделившись на романтичных оптимистов, видящих только хорошее, незабвенное, и пессимистичных прагматиков, исчисляющих среднее арифметическое на просторах данности города и видящих только элементарные признаки и детали.
Мимолетный романтический взгляд…
Если дать слово романтикам, они извлекут из тьмы прошлого лишь археологические святыни, памятники истории города.
В античном Риме, например, это храм Юпитера, возведенный на Капитолийском холме и освященный в 509 году до н. э. Строившийся еще при римских царях, он заимствовал элементы почитаемых римлянами культур: этрусской и греческой.
Шесть белых мраморных колонн, чье свечение было приметно издалека, обрамляли фронтальную часть святилища повелителя всех богов. Каждый день, пряча голову в складках тоги, римляне входили сюда, чтобы при помощи жрецов принести жертвы богу богов. Но их действия давно превратились в рутину, не вызывая в душах людей содрогания и трепета, тех чувств, с которыми их далекие предки обращались с последней надеждой за помощью к богу.
Что ж, в Риме в период его расцвета всякое священнодействие давно утратило свой мистический ореол, став рядовой обязанностью. Не случайно его жители так охотно теперь обращались к диким восточным богам, еще сохранившим, в отличие от Юпитера, тайну и власть. Потому в императорском Риме таким пышным, пусть и потаенным, цветом проросло христианство.
Если же мы ограничимся лишь римскими культами, то историки не упустят заметить, что «все римляне – от императора до последнего плебея – питали» к небольшому, почти домашнему храму Весты, расположенному на краю Римского форума, «куда большее истинное почтение и благоговение», чем к надменному, нависшему над Римом «вызолоченному храму Юпитера Капитолийского» (У. С. Дэвис. «Один день в Древнем Риме», гл. XX; 1925, рус. пер. 2021).
Романтики непременно вспомнят и про Колизей – колоссальный четырехъярусный амфитеатр, округлое здание высотой в полусотню метров, возведенное из травертина (известкового туфа), который добывали в окрестности современного города Тиволи.
Для человека, впервые попавшего в Рим, здание казалось чудовищным, и дела в нем творились такие, что были достойны чудовищ из древних мифов. Там бились друг с другом разноликие силачи, собранные из варварских стран. Там на арену выбегали разъяренные звери, и наделенный недюжинной силой герой бросался на них с оружием, словно Геракл – на вепря или льва. Если же гладиатор погибал на арене, бешеные крики разносились по всем ее ярусам, раскатывался вопль то ли удивления, то ли сожаления среди всех 50 тысяч зрителей, заполнивших в тот день Колизей. Рев публики был так громок, что, казалось, будь на месте Колизея менее прочная постройка, ее стены рухнули бы от этого гула, как падают здания от того глухого рокота, что сотрясает землю.
Справедливости ради признаем: как ни удивительно выглядел Колизей, он не был для чужестранцев, приехавших в Рим, чем-то диковинным, подлинной его достопримечательностью. Амфитеатры, где проводились гладиаторские бои, имелись во многих городах Римской империи, пусть и были не такими большими, как амфитеатр Флавиев (еще одно название Колизея). Именно из-за его размеров, писал Марциал, «сооружения все перед цезарским амфитеатром меркнут» («Книга зрелищ», 1).
Инсула Феликула
Нет, прагматик, стремясь показать приезжему гостю что-то, что каждый всегда готов «примерить на себя», что понятно и интересно любому человеку, будь он богач или бедняк, философ или безграмотный идиот, подвел бы его к тому, что в других – не очень больших и совсем небольших – городах никогда не увидеть: к Insula Felicula, к античному «человейнику», огромному жилому комплексу, уходящему вдаль и ввысь.
Конечно, современному горожанину, привычному к самым разным ЖК, облик этой Инсулы, состоящей из множества небольших помещений, которые «украшены балконами поэтажно и разделены […] столькими лестницами, сколько произошло ересей», где «столько тысяч ступеней» уводят постояльца ввысь (Тертуллиан, «Против валентиниан», VII), покажется жалким и заурядным, смесь казармы и ночлежки, упрятанной в оболочку трущобы. Для античного же провинциала, приспособленного к одноэтажному миру, вид этакого каменного «островка жизни», вознесшегося среди улиц, текущих, как реки, показался бы, если бы он впервые попал в Рим, чем-то фантастическим, вызывающим оторопь, непонимание и отвращение.
Сто с небольшим лет назад Освальд Шпенглер, характеризуя Рим в книге «Закат Западного мира», отмечал прежде всего неудержимое стремление имперской столицы ввысь при всей негодности используемых для этого методов: «Доходные клетушки Рима, как недоброй памяти Insula Feliculae, достигают при ширине улиц в 3—5 м такой высоты, которая в Западной Европе пока вообще еще не встречается, а в Америке – лишь в немногих городах». Рим для него был «мир верхних этажей» (пер. И. И. Маханькова; т. II, гл. 2, I, 5, 2023).