Земля и воля… И дачи…
«Вот оно, глупое счастье с белыми окнами в сад» – да, поэтическое отражение ностальгии по тихой жизни на некоем участке земли в гармонии с природой. Отражение многовековой мечты человека о небольшом земельном наделе, который можно облагородить, где можно выстроить дом, вырастить дерево и где можно не просто отдохнуть – но по-настоящему оттаять душой и сердцем.
Процесс российского «обезземливания» был довольно сложен. И дело не только в том, что «живых коней победила стальная конница». Ведь сам Есенин, слагая Сорокоуст по крестьянской России, говорил: «но и все же хочу я стальною видеть бедную нищую Русь...» Суть была в другом – в том, что Ю. Г. Жуковский (в 1870-е годы полемизируя с Марксом) называл отчуждением человека, работника от средств производства при социализме. Сейчас о колхозах и совхозах многие вспоминают с ностальгией. Но идея «все вокруг колхозное, все вокруг мое» не работала. Когда земля у крестьян была, – в нее можно было не жалея сил вкладываться, зная, что она перейдет детям и внукам. А вот «общее» понималось отнюдь не как свое.
Тем не менее вечная мечта о «домике окнами в сад» у россиян все-таки осталась. И материализовалась она в виде знаменитых 6 соток, которые скромными урожаями овощей, фруктов поддерживали семьи в голодные времена, в виде скромных дачных домиков, которые в конце 1980-х были красиво окрещены «фазендами» и позже понемногу стали превращаться в особняки и коттеджные поселки…
О феномене привязанности россиянина к даче, к пресловутым «6 соткам», об этимологических связях между словами «слобода» и «свобода» сегодня размышляет Игорь Николаевич Шумейко.
Для населения стран, которым голод никак не угрожает, Глобальный Продовольственный Кризис – это часто просто яркие телекартинки или целые медиакампании. Например, усиленная реклама блюд из насекомых намекает обывателям, что, возможно, будет дефицит традиционных говядины, курятины и прочего. Или яркие репортажи о фермах, где эпизоотии поражают поголовье различной сельхозживности. «Эпизоотия — это широкое распространение инфекционной болезни среди одного или многих видов животных на значительной территории». Теперь к кошмарам типа «чумы свиней» и «коровьего бешенства» добавился «куриный грипп». Чуть менее надрывны, чем кадры страдающих животных, репортажи о эпифитотиях («массовое, прогрессирующее во времени и пространстве инфекционное заболевание сельскохозяйственных растений, сопровождающееся массовой гибелью культур и снижением их продуктивности»).
ЮНИСЕФ, политики, ученые, медиа справедливо указывают на общее у этих напастей: уязвимость массового сельхозпроизводства. Диктат экономики доводит эту массовость до невероятных объемов, а скученность порождает эпические последствия. Кстати, и еще одна мощная политическая и медиакампания по сокращению поголовья скота из-за «выбросов (деликатно выражаясь) метана, парникового газа, грозящего глобальным потеплением», тоже нацелена – против массовости, больших поголовий.
На фоне подобных алармистских кампаний редки вести позитивного характера, сообщения о найденных решениях. Например, призыв присмотреться, перенять старую российскую практику, традицию: ведение дачных хозяйств. В 2014 году экс-губернатор Токио Ёити Масудзоэ, посетив дачные поселки под Томском, одобрил идею организации подобных в Японии. Дача признана экологичным, эффективным и даже... гуманным приемом взаимодействия человека с землей.
Но законную в общем гордость советских и современных российских дачников, – бессчетных тружеников парников и грядок, – должен все же предварить определенный исторический экскурс, затрагивающий менталитет... внезапно – русских помещиков. Их влияние на другие социальные группы и прочие подробности вплоть до некоторых событий лета 1812 года («визита» в Россию Объединенной Европы Наполеона).
Впервые мне довелось задуматься об этой и других связях во время работы в архивах и написания книги о Московском городском голове князе Владимире Михайловиче Голицыне, не раз уже являвшемся на страницах «ЗС». Я обратил внимание на невероятное сочетание богатства и бедности города Москвы. Но речь не о противопоставлении «богатых помещиков, купцов, капиталистов и бедных рабочих, крестьян» и прочем «классовом» стравливании. То противоречие скорее – онтологическое: богатая, красивая, хлебосольная Москва фактически была очень бедным городом. По некоторым показателям – и самым бедным среди крупных европейских городов. Невероятно богатая дворцами, дворянскими и купеческими усадьбами, монастырями, храмами, богатая по суммарному достоянию значительной части населения, Москва практически не имела своего городского хозяйства, была единственным крупным городом Европы, не имевшим газового освещения, канализации, городского транспорта, с немощеными в подавляющем числе улицами и площадями. Первое значительное муниципальное предприятие, скотобойни, открылось лишь в 1888 году.
Дело было в том, что много столетий московские помещики и монастыри в сфере жизнеобеспечения были связаны не с городским хозяйством (отсутствующим, потому тезис можно заострить: «даже не с идеей городского хозяйства»), а с деревнями, им принадлежавшими. От царей Романовых (с их самодостаточной вотчиной Измайлово) традиции автономности («всё у нас – своё!») перенимались далее – ниже по социальной лестнице. Купечество, мещане, городское население в целом также более всего ценили «самообеспечение». За семь-восемь веков «дачный менталитет» москвичей стал и всероссийским.
Поразительно, это отношение пережило даже грандиозную ломку 1917-го и последующих годов, в разной мере затронувшую почти весь мир. Вспомним «дачи, садовые участки» москвичей и «подсобные хозяйства» городских промышленных предприятий: фабрики, крупные НИИ, заводы, начиная с ЗИЛ, АЗЛК, держали в Подмосковье свои свинарники, теплицы, огороды…
А до середины ХIX века не имелось вообще понятия о необходимости какой-то городской инфраструктуры. В некотором смысле город был собранием «городских усадеб», куда со всеми необходимыми припасами, слугами, на зиму – точнее, на «зимний сезон», прихватывавший еще два-три месяца у соседних времен года, – съезжались помещики. Население Москвы летом сокращалось вдвое и более. Стиль, «формат» жизни царя, бояр, дворян, богатых купцов переходил и на Москву в целом. Не забудем и братию многочисленных монастырей, которые также летом перемещались в свои деревни, а также – расквартированные в городе войсковые части, уходившие в «летние лагеря».