Выдумщик реальности
Владимир Набоков говорил про себя: «Я всего лишь незаметнейший писатель с непроизносимым именем».
С первой частью утверждения Владимира Владимировича можно не согласиться, – на момент произнесения им этих слов (октябрь 1967 года) «Лолита», роман, принесший автору настоящую славу и состояние, был уже более десяти лет как опубликован. С другой стороны, при всей «красивости», эстетской изысканности произведения Набокова отличаются удивительной сдержанностью стиля – высокой каденцией языка, что адекватно личности их создателя. Второе замечание совершенно правильно: покинув после революционных событий Россию, чтобы уже никогда не вернуться, писатель отбыл в иные края, где к нему, «в зависимости от лингвистических способностей» собеседника, обращались – то «мистер Набаков», то «мистер Набков», то «мистер Набоуков», то «мистер Наборков».
Портрет министра не должен быть больше марки
В 1934 году из Берлина, города, уже ставшего столицей Третьего рейха, Владимир Набоков писал русскому поэту и литературному критику Владиславу Ходасевичу, что писатели должны заниматься «лишь своим собственным, бесполезным, невинным и упоительным делом». В бесчисленных разговорах о «современной эпохе» и «религиозном возрождении» он видел «то самое стадное чувство (“а теперь – все вместе!”), которое и вчера, и в прошлом столетии вызывало такой энтузиазм по поводу всемирных выставок». «Я пишу свой роман. Я не читаю газет», – было резюме.
Такое заявление может сойти за полное отрицание политической жизни. На самом деле это – лишь отказ от обсуждения политики на уровне периодических изданий с их клишированными языком и воображением: роман, который тогда писал Набоков, был «Приглашением на казнь», вызывающим в воображении жуткую фантасмагорическую картину тоталитаризма. Написанный в жанре антиутопии, роман выстраивает явные ассоциации с реальным террором, свидетелем которого он был. Набокова уже можно считать поучительным примером писателя XX века: он не проводил ярко выраженных разграничений между эстетикой и политикой, эстетикой и нравственностью. («Эстетика – мать этики, – как сказал в Нобелевской лекции Иосиф Бродский, – понятия “хорошо” и “плохо” – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории “добра” и “зла”».)
Учитывая колоссальную работу, которую проделывает Набоков в направлении эстетизации своих текстов, можно сказать, что он тяготеет к манере записывания сюжета, прописывания образов, выписыванию деталей, которой пользовались Марсель Пруст и Джеймс Джойс (учтем здесь хронологию: к тому времени, когда Набоков начал творить, основные их вещи были изданы). И первый из них в оценке задач искусства ближе к Набокову: «В основе искусства прозрачно прослеживаются моральные аспекты» (вспомним самого Набокова: «Метафора бесценна, когда она бесцельна»). Однако при таком подходе к литературному процессу у Набокова не было той лихорадочной всепоглощенности собой – той всепоглощенности, которая заставила Джойса беспокоиться о возможности начала мировой войны только в связи с тем, что это могло помешать выходу «Поминок по Финнегану». На своем собственном выстраданном опыте Набоков явственно ощутил, как далеко могут зайти амбиции вхожих во власть. («Мои желания скромны. Портрет главы правительства своими размерами не должен превышать почтовую марку».)
Предметы Лужина
Несмотря на все бесконечные географические перемещения, определившие жанр жизни писателя как путешествие (точнее – скитание) между континентами (бегство от большевизма из России в Европу, бегство от фашизма из Германии в Америку) и внутри страны – мотели, дачные домики, меблированные комнаты, дома отсутствующих профессоров, – Набоков оставался прежде всего, по выражению Стендаля, «существом пишущим»: разлинованные картонные карточки и хорошо отточенные твердые карандаши с ластиком на конце были его главными координатами в мире предметов.