Вокруг Сергея Мейена
Сергей Мейен был самым крупным ученым, какого мне довелось близко узнать за пределами моей родной математики. В ней я знал троих великанов: Сергей Новикова, Владимира Арнольда и Юрия Манина. Так что мне есть с чем сравнивать. Первое различие сразу бросается в глаза: Новиков, Арнольд и Манин не написали ни одной научно-популярной статьи, тогда как Мейен написал их два десятка и опубликовал в журнале «Знание – сила», прежде чем соединить их все в двух популярных книгах: «Из истории растительных династий» и «Следы трав индейских». Обе книги вышли в издательстве «Наука», так что это были заявки будущих монографий по палеоботанике или палеофлористике. Монографию Мейен написал всего одну: учебник «Основы палеоботаники», более похожий на справочник для специалиста или задачник для аспиранта либо докторанта. Увлекательной эту книгу не назовешь. Ее вдумчивый читатель должен быть кем-то увлечен заранее. Мейен отлично умел увлекать юных и не очень юных трудоголиков в ходе совместной работы с первоисточниками, то есть препарируя те или иные остатки ископаемых растений. Будь это кутикула окаменелых листьев или пыльца с древних шишек либо цветков. Либо их цельные ветви и стволы из богатых толщ угля, взятых в Донбассе или Кузбассе.
Ко всему этому хочется добавить еще один источник: цепочки генов из хромосом древних растений и их современных потомков, хотя бы двоюродных или троюродных. Но это наследие Мейену было не доступно: он умер от рака в 1987 году уже после окончания первого этапа проекта «Ревертаза», позволившего к 2000 году выписать побуквенно длинные нити ДНК первых живых объектов: дрозофилы и человека, картофеля и сосны. Мейен не успел все это увидеть и понять: понимание займет весь ХХI век, даже в режиме самых дерзких инженерно-генетических экспериментов.
Итак, палеонтология в эпоху Мейена была подобна археологии древнего Вавилона, Аккада и Шумера до 1850 года, когда первые лингвисты едва умели читать арамейскую и персидскую клинопись, благо она была алфавитной. Как можно увлечься такой незрелой наукой?
Только в одном режиме: «сын полка» учится ремеслу, подражая взрослым дядям, свято веря в правоту их дела и слов. Так было с мальчиком Сережей Мейеном: его приняли в свою среду геологи и биологи, помнившие его отца – ихтиолога с немецкой фамилией, сгинувшего в сталинском лагере для интернированных советских немцев. Я тоже рос без отца, погибшего на фронте. Но меня усыновил многочисленный и яркий полк математиков, строивший свои детские сады (сиречь, математические кружки для школяров) на доброй почве обязательных курсов массовой российской школы.
Я моложе Мейена на 10 лет. Это позволяет сопоставить некоторые ключевые моменты наших научных биографий, учитывая возрастной сдвиг.
Например, я прочел в физматшколе мой первый спецкурс по топологии в 1969 году, будучи уже аспирантом и пережив участие в Международном математическом конгрессе в роли волонтера-толмача. Мейен в том же возрасте (1959) был лаборантом в отделе палеофлористики Геологического института Академии Наук. Он работал под началом старой дамы Марии Нейбург, похожей на нашу математическую даму Людмилу Келдыш – старшую сестру президента Мстислава Келдыша, воспитавшую двух сыновей-академиков (Леонида Келдыша – лазерного физика и Сергея Новикова – тополога).
За 5 лет до этого (1954) Сергей Мейен окунулся в черновую работу палеонтолога на берегах Енисея в Тунгусском угольном бассейне, обильном кладбище растений палеозоя (или палеофита1). Тогда он захотел узнать: в каком климате жили подопечные ему растения? Как они размножались? В каком родстве состояли между собой? Как они изменялись в ритме миллионов лет? Какие внешние события и силы регулировали их эволюцию? Как эта эволюция изменяла их стволы и листья, побеги и шишки – единственные следы, доступные теперь глазам и умам палеонтологов?
1 Палеофит – один из фитопериодов (эры, основанные на смене растительности), начинается в позднем ордовике с появлением сосудистых растений и продолжается до кунгурского периода (средней перми), когда передовые голосеменные заняли флористические ниши Земли.