Трогательность чтения
«Они глядели на переплет из свиной кожи с вожделением, они ощущали красную телячью кожу со сладострастием. Они не стремились соперничать со знаменитыми библиофилами в собирании первых изданий французских поэтов, не покупали книг, переплетенных для Мазарини или для Каневария и украшенных картинами. Нет, они были бедны с радостью и смиренны с весельем… Они оставляли сильным мира сего книги, переплетенные в сафьян, и готовы были довольствоваться серой и красной телячьей кожей, бараньей кожей, пергаменом; этого было достаточно для удовлетворения их желаний, но самые их желания были очень пылкими: то были желания того рода, которые христианская символика средних веков изображала в церквах в виде бесенят с птичьей головой, козлиными ногами и крыльями летучей мыши. Я сам видел однажды, как г-н каноник любовно ласкал своею рукою серую телячью кожу, облекавшую “Жития отцов пустыни”… Это был грех… Ничто не проходит даром, и в книге Ангела… мне кажется, я читаю: “г-н каноник в такой-то день на набережной Вольтера наслаждался сладострастными прикосновениями”». Так Анатоль Франс, сам известный библиофил, описывал извинительные тихие радости двух знакомых ему священнослужителей – каноника и викария1.
1 Анатоль Франс. «Любовь к книге» // Книги и люди. Литературные очерки. – Москва/Петроград: Издательство Л. Д. Френкель, 1923. С. 10.
Этот эпизод цитировал чуть позже в своей книге выдающийся отечественный библиограф и книговед Михаил Николаевич Куфаев (1888— 1948), – кстати, сын сельского священника2. Он давал такое определение «библиофилу, выродившемуся в библиомана»: «Сомнение в себе, в своих ценностях томят невольника страсти… Но вот путем ли крупной траты денег, или путем интриг, иногда путем кражи (нельзя же терпеть раздвоения личности, личного счастья!..) он достает ее! Она в руках его! Он сразу успокаивается. С удовольствием и радостной любовью он гладит ее корешок, переплет, всматривается в ее страницы, как в любимые черты долгожданного друга». (Здесь и далее все выделения в тексте – мои. А. В.)
2 Куфаев М. Н. Библиофилия и библиомания. (Психофизиология библиофильства). – Ленинград: Изд. автора, 1927. 120 с.
Куфаев, вооружившись этим психофизиологическим инструментарием, анализирует высказывания Анатоля Франса и подозревает у того симптомы библиомании. Так, Франс уверяет: «За свою жизнь я знавал многих библиофилов и убежден, что любовь к книгам делает жизнь сносною для некоторого числа порядочных людей. Истинная любовь невозможна без некоторой примеси чувственности. Можно быть счастливыми при помощи книг, лишь лаская их. Я с первого взгляда могу узнать настоящего библиофила по той манере, с которой он берет книгу. Тот, кто, взяв в свои руки какую-нибудь дорогую, редкую, милую или просто добропорядочную книжку, не сжимает ее крепко и вместе ласково, не проводит нежно ладонью по корешку, по переплету и по обрезу, тот лишен инстинкта, создавшего некогда таких библиофилов, как Гролье (Гролье де Серве, Жан (1479—1565) легендарный французский библиофил. – А. В.) и Дубль (Дубль, Жозеф-ЛуиЛеопольд, барон (1812—1881) – знаменитый коллекционер мебели и библиофил; в 1863 г. продал часть своей библиотеки, около 400 томов, за 300 тыс. франков. – А. В.). Он может сколько угодно твердить о своей любви к книгам, мы ему не поверим. Мы ответим ему: вы их любите за их полезность. Разве это значит любить? Разве любят с мыслью о выгоде? Нет! В Вас нет огня и веселья, и вы никогда не познаете «наслаждения провести дрожащими пальцами по восхитительной шероховатости сафьяна».
Идеально подходит под это описание известный отечественный график, иллюстратор гравюры на дереве, живописец, искусствовед Владимир Андреевич Фаворский. По крайней мере, Владимиру Андреевичу принадлежит такое трогательное признание: «…Трудно передать то особое чувство, которое испытываешь, держа в руках книгу в художественном переплете, удовлетворяющем и зрение, и осязание. И, раскрывая его, входить уже внутрь книги. Осязать рукой и помнить зрительную форму переплета, и уже погружаться в сложный пространственный мир страниц, дающий нам новый внутренний масштаб, по которому строится вся внутренность книги. Вдруг вещь, которую мы продолжаем держать в руках и ценить по качествам вещи, открывает нам внутри себя новые качества, характерные для пространства, населенного своими вещами, вещами книжного мира».
Apropos. Н. П. Чернов в статье «Наставление к устройству домашних и частных библиотек», давал такое определение: «Кожа русская, сафьян. Лучший переплет для роскошных изданий. <…> Смотря по толщине книги, корешок должен быть соответственно выгнут; для формата 8º («ин-октаво», высота блока 18— 24 см. – А. В.) и меньше корешок почти плоский»3.
3 «Известия книжных магазинов товарищества М.О. Вольф», № 10—11, июль-август 1898 г., к. 235.
Но, пожалуй, для контраста не лишним будет напомнить, как создавался материал для ублажения нашей тактильности – сафьян. В Лондоне начала – середины XIX века существовала особая специализация у мусорщиков – «искатели чистоты». Они «перебивались сбором собачьего дерьма (которое на жаргоне называли pure – “чистота” <…> “искатели чистоты” продавали собачье дерьмо кожевникам: те с помощью “чистоты” очищали кожаные изделия от извести, в которой их вымачивали неделями, чтобы удалить всю шерсть. (Этот этап, как выразился один кожевник, был “самым неприятным” во всем процессе производства)»4. Полученный полупродукт растягивали на рамах и высушивали, поверхность соскребали до нужной белизны и толщины. Лучший сафьян получается из кожи козла. Менее качественный – из телячьих, овечьих и бараньих шкур.
4 Джонсон, Стивен. Холера в Лондоне: врачебное расследование, изменившее мир / Стивен Джонсон; пер. с англ. А. Захарова. – М.: Эксмо, 2024. С. 6, 9. – (Книги, о которых говорят).
Это именно то, чем пришлось заниматься Греную, главному герою романа Патрика Зюскинда «Парфюмер»: «Целыми неделями он работал, пока было светло, зимой восемь, летом четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать часов: мездрил издававшие страшное зловоние шкуры, вымачивал их в воде, сгонял волос, обмазывал известью, протравливал и мял, колол дрова, обдирал кору с берез и тисов, спускался в дубильные ямы, наполненные едкими испарениями, укладывал слоями, как приказывали ему подмастерья, кожи и кору, раскидывал раздавленные чернильные орешки, забрасывал этот жуткий костер ветками тиса и землей. Через несколько лет ему приходилось снова раскапывать и извлекать из этой могилы трупы шкур, мумифицированные до состояния дубленых кож».
Анатоль Франс, конечно, авторитет. Но в мире книжников, книгочеев, книголюбов, библиофилов/библиоманов – иерархии бывают очень условными… Так, литературовед, известный ленинградский библиофил Павел Наумович Берков отстаивает еще один вид любви к книге. «B свое толкование библиофильства А. Франс вносит, может быть, не без некоторой позы, известную долю чувственности, – пишет Берков. – Спору нет, такая форма любви к книге существует и может быть понята, но ведь не стал бы А. Франс требовать, чтобы все люди одинаково любили – все равно, о чем бы ни шла речь, – женщин, цветы, солнце, родину, детей. Зачем же настаивать на том, что подлинная любовь к книге только та, в которой играет роль корешок, золотой обрез, широкие поля, сафьяновый переплет?»5.
5 Джонсон, Стивен. Холера в Лондоне: врачебное расследование, изменившее мир / Стивен Джонсон; пер. с англ. А. Захарова. – М.: Эксмо, 2024. С. 6, 9. – (Книги, о которых говорят).