Заточение в тереме: как в истории Руси закрепился образ бесправной женщины
В издательстве «Слово» готовится к печати книга «Царица Грозная. Женщины и власть в России XVI–XVII веков» историка, доктора наук Константина Ерусалимского. Восемь глав освещают такие темы, как права женщин на власть и собственность, логика формирования монарших браков, женская эмиграция, значение «властной» женщины в православии и его распространении, женское священство и женское влияние на великих князей и царей. Forbes Woman публикует отрывок — о том, так ли близок к истине «домостроевский» образ женщины, полностью подчиненной мужу.
Когда мы уже знаем, что помнили и что забыли о женской власти к началу XIX века, зададимся вопросом: имела ли право женщина в Московской Руси на власть и на собственность? В книгах, посвященных русскому феодализму и придворному обществу, этот вопрос звучит крайне редко, как если бы исследователи не очень-то верили в адекватность гендерного подхода к таким сюжетам. Действительно, политическая роль мужчин или женщин — не вполне удачный термин, предполагающий некоторую модернизацию. На это обратила внимание Линн Хант в связи с рождением понятия «права человека» (в исконном значении — права мужчин).
Политическая роль женщин выявляется на границах высказываний участников коммуникации с учетом их самосознания и доступных им политических идеалов. Как ясно из многочисленных исследований, женщины Руси — земель Северо-Восточной Руси и Московского царства — пользовались широкими правами наряду с мужчинами и вместо мужчин, репрезентируя в ряде случаев мужские полномочия, как мужчины во многих случаях репрезентировали женщин.
В 1651 году на суде боярской комиссии в Москве на основании статьи 17 главы XI Соборного уложения 1649 года женщину забрали у второго мужа и вернули безвестно исчезнувшему на год первому. Нада Бошковска комментирует: «Должны ли мы из такого применения закона заключить, что муж имел на жену те же права, что господин на свою крестьянку? Гораздо вероятнее, что суд обратился к 17‑й статье по необходимости: светское право сих предметов не касалось, и обоим судившим показалось, что эта статья ближе всего подходит к случаю». Подсудимая в этом деле не была крестьянкой и не принадлежала своему бывшему мужу, а решение комиссии в составе князя Б. А. Репнина и дьяка Д. Карпова умышленно приравняло ее положение разведенной жены и ее исчезнувшего мужа к крестьянке «в бегах» и ее господину. Эта аналогия была не чистой репрезентацией, почерпнутой из литературы или церковных поучений, но правовым механизмом, подключенным для решения судебного спора.
И здесь важно отметить двусмысленность и неочевидность того решения, к которому пришли Репнин и Карпов. Патриархат, несмотря на его структурное прорастание во многих логиках организации власти и законодательства России, не был открытой системой. У мужчин не было прав на притеснение женщин. Проводить аналогию между ушедшей от мужа женщиной и крестьянкой, убежавшей от своего господина, было оскорбительно не только для знатной, но и для женщины любого класса.
Противоположный взгляд отстаивал знаменитый московский историк М. К. Любавский. В 1913 году он характеризовал женский быт XVI–XVII веков как глубоко патриархальный, а борьбу за власть царевны Софьи Алексеевны считал последствием «иноземного влияния»: «Русские царевны XVI и XVII веков имели более несчастную участь, чем боярышни того же времени, а положение последних было таково, что едва ли какая-либо современная девица способна представить его даже в мыслях. В быту русского общества XVI и XVII столетий господствовало строгое затворничество женщин».