«Улей»: антиутопия о мире, где у женщин нет прав, но есть одна обязанность — рожать
У известного романа «Рассказ служанки» был своего рода предшественник: антиутопия «Улей» о государстве, в котором одни женщины обязаны рожать, а другие — заниматься низкоквалифицированным трудом. Автор, Маргарет О’Доннелл — ирландская активистка движения за легализацию контрацепции. Ее единственный роман, вышедший в 1980 году, надолго был забыт, но сегодня снова находит своего читателя. С разрешения издательства «Азбука» Forbes Woman публикует отрывок.
— Когда вчера вы сказали, что можете есть только в определенных местах, я не поверил. Подумал... Сам не знаю, что я подумал. А потом решил выяснить, правда ли это. — Он не отводил взгляда, по прежнему ожидая отклика. — И кое-что выяснил, но ничего не понял.
Значит, он и впрямь хочет, чтобы она рассказала ему про местные нравы. Про пустоту, разобщенность, страх, про маленькие клетки, в которых заперта и она, и все женщины. Зачем ему этот ужас? Этому ужасу не место на сладкоголосых фресках.
Карл подался вперед, глядя сердито, требовательно:
— Я хочу знать. Почему вы так одеваетесь? Красите волосы? Почему сидите и смотрите на меня так, словно меня нет?
Сара чувствовала, как в нем разгорается ярость, но ярился он не на нее. Карл хотел узнать, как и она хотела узнать о его картинах. Но почему? Движет ли им лишь праздное любопытство, которое она распалила своей сдержанностью? Она знала, что Карл не понимает этой сдержанности, этого отсутствия реакции. Они его раздражают, это видно по глазам, чувствуется в напряженной позе. Но почему он ждет от нее реакции? Никто другой ничего подобного не ждал. Ее специально учили так себя вести. Поэтому Сара и носила маску, навязанную обществом, и за этой маской тайком, в безопасности проходила ее настоящая жизнь. Она снимала личину разве что в обществе других женщин. Когда в масках не было необходимости. Женщины понимали, что за одинаковыми масками скрываются разные сущности.
Вот этого хочет Карл? Быть может, не просто праздное любопытство заставило его потянуть за краешек Сариной бесстрастности, заглянуть за нее? Понимает ли он, что в его мужском теле живет такой же человек, как и она сама? Или пытается, осознавая собственное существование, выяснить, существует ли Сара? Не отводя взгляда, Карл прислонился спиной к стволу, и Сара присмотрелась к нему. Сумел бы он написать такие картины, если бы не понимал, что внутри каждого скрывается человек? Она вспомнила, до чего красивы и равновесны эти фрески.
— На ваших картинах нет смерти.
Эти слова его озадачили.
— Нет. Смерть там есть, — ответил он.
— Я не заметила. Не заметила никакого уродства.
Лицо у Карла сделалось растерянным.
— Но смерть не обязательно должна быть уродливой.
Сара смотрела на него, но видела перед собой искалеченные трупы, про которые рассказывала Мэри в заброшенном подвале. Потом снова вспомнила фрески, вознесшиеся к темному сводчатому по толку.
— Может ли жизнь быть такой прекрасной?
В его глазах Сара прочла, что он наконец-то начал догадываться, о чем она думает. Его взгляд скользнул по ее лицу, по волосам, по бесформенным серым одежкам, толстым серым чулкам, которые сглаживали очертания голеней и лодыжек, по черным туфлям без каблуков — все это надежно стирало всякую индивидуальность; потом он склонил голову на грудь и принялся рассеянно обрывать травинки. В конце концов он повернулся к ней, и его лицо казалось пустым — так бывает, когда, набравшись храбрости заглянуть в собственные мысли, обнаруживаешь, что они тебе совсем не нравятся.
— Значит, это правда, — тихо сказал он. — Все, что я видел и слышал вчера, правда. Я пытался не обращать внимания. Не хотел, чтобы так было.
В его голосе пробивалась боль, и Сара спросила себя, переживает ли он за себя, или его печалит общество, в котором он оказался. Внезапно она подалась вперед, вгляделась: ей в голову пришла другая мысль. Может, Карл переживает за нее?