ОБЭРИУ. Что это было?
Медиапатриарх (главред «Афиши» в ее прайм-эре! Основатель и экс-главред «Полки»! Предводитель спецпроектов и автор виральных интервью — от Лабатута до Романа Михайлова — на «Кинопоиске»!) и док-сценарист Юрий Сапрыкин временно обосновался (Сапрыкин поп-ап!) в Петербурге, чтобы снять полный метр по книге Леонида (sic!) Цыпкина «Лето в Бадене» (один из лучших романов XX века в личном топе Сьюзен Зонтаг) с Марией Смольниковой и Филиппом Янковским, не пропустить открытие Музея ОБЭРИУ (Юрий — его консультант). А главное — составить с Юлией Машнич ликбез по обэриутам (спойлер: не обошлось без мерцающих мышей, зияний неисчислимого и влияния бинарного кода на цивилизацию), выявить околообэриутов, а также назначить постобэриутов (в возрожденном жанре — «как скажем, так и будет»).
«Дождь идет, потоки льются, черный кот глядит на блюдце»
Юра, нам необходим обэриу-ликбез, чтобы в любой ситуации отличать Друскина от Липавского и Олейникова от Введенского.
Как минимум одного из обэриутов знают более-менее все — это Даниил Хармс. Само ОБЭРИУ, оно же Объединение реального искусства, — это одно из самоназваний сообщества литераторов, которое оформилось в конце 1920-х годов. Многие из его участников задолго до того учились в одной школе — гимназии Лентовской. Типично петербургские дела.
В канонический состав ОБЭРИУ входили по большей части поэты, но где-то рядом всегда был Яков Друскин, который скорее философ и музыкант. Был Леонид Липавский, который стихи тоже писал, но, что называется, любим мы его не за это. Связаны они были скорее как дружеская компания, нежели как литературная группа. В качестве ОБЭРИУ у них было всего несколько публичных выступлений, последнее из них — в университетском общежитии — собрало явно не подготовленную к этому аудиторию и закончилось разгромом в печати. После чего многие бывшие обэриуты нашли прибежище в ленинградской редакции «Детгиза» у Самуила Маршака, где писали стихи и книжки и выпускали журналы «Еж» и «Чиж» в компании других талантливых авторов.
Социальные сети обэриутов — как они были устроены? Давайте наметим околообэриутский круг.
Это, например, Евгений Шварц, который к числу обэриутов не принадлежит, но все равно находится в 1930-е в поле притяжения этой компании. Будущий коллекционер русского авангарда Николай Харджиев, литературовед Лидия Гинзбург, которая оставила в записных книжках воспоминания о встречах с ними. Кстати, про Олейникова она писала, что это один из самых умных людей, которых она видела в жизни. Что может показаться неожиданным читателю, который знает Олейникова прежде всего как автора наивных иронических стихотворений а-ля капитан Лебядкин.
В этом поле были разные люди. Например, обэриуты ходили к поэту Михаилу Кузьмину, общались с худруком авангарда Казимиром Малевичем. Позднее к Хармсу часто приходил молодой искусствовед Всеволод Петров, будущий автор повести «Турдейская Манон Леско». Несмотря на свой теневой полуофициальный статус, обэриуты находились в довольно широком культурном пространстве — опять же типично петербургские дела. Но при этом внутри этого широкого сообщества было некое неформальное ядро, которое окончательно сформировалось в начале 1930-х, и этот момент зафиксирован в знаменитом сборнике бесед обэриутов «Разговоры», которые записывал Леонид Липавский: Хармс, Введенский, Друскин, Олейников, Заболоцкий и сам Липавский собираются у него в квартире и ведут бесконечные разговоры.
Давайте включим вашего внутреннего (и практикующего!) сценариста и назначим обэриутам понятные (а не «чинарь-взиратель» и «авторитет бессмыслицы»!) роли!
В обэриутских разговорах, записанных Липавским по памяти, не всегда понятно, насколько точно все воспроизведено, но все они выступают в похожих ролях — таких странных, парадоксальных мыслителей. Это разговоры либо о сложных философских материях, причем в совершенно неортодоксальном ключе, либо о каких-то совсем бытовых мелочах. Текст «Разговоров» начинается с того, что каждый участник этой компании перечисляет свои интересы. Это такие борхесовские списки, где перемешано все на свете. У Хармса, например, после Пифагора идет каббала, а сверхсознание соседствует с вопросами ношения одежды. Вообще, наверное, Друскин из них — самый глубокий мыслитель, а Липавский — самый парадоксальный. Хармс — примерно тот же чудак-эксцентрик, каким мы его обычно представляем, и самые смешные и парадоксальные моменты «Разговоров» — вроде рассказа о том, как он не родился, а вылупился из икринки и дядя чуть не съел младенца-племянника, намазав на бутерброд, — крутятся вокруг него. И Введенский тоже, наверное, совпадает со своим образом, который сложился буквально в последние годы, — темного мечтательного мистика, который прозревает невидимые миры.
«Дождь идет, потоки льются, черный кот глядит на блюдце»!
Введенский начал постепенно раскрываться уже в постсоветское время как поэт самого первого ряда, может быть, вообще один из самых невероятных в XX веке. Детские стихи, которые вы вспомнили, — все это, конечно, мило, там тоже при желании можно увидеть странные прорехи и зияния, но корпус его сохранившихся взрослых текстов — и поэтических, и философских — это что-то совершенно невероятное и для советских 1930-х, и для любого места и времени. Я думаю, что сейчас Введенский — самое интересное, что есть в этом сообществе. И удивительным образом музей ОБЭРИУ появляется сейчас именно в его квартире.
Как устроен гипноз Введенского?
Что еще объединяло это объединение? Помимо очевидной общей мыслесонастроенности и трагической жизненной траектории?
Да, действительно, Введенский и Хармс вместе оказались в ссылке в Курске в начале 1930-х, и жизнь их закончилась примерно в одно и то же время, через десять лет, одинаково трагически. Хармс погиб в тюремной больнице в блокадную зиму 1941/1942-го. А Введенский был арестован, а далее умер или был убит на этапе. И как выяснил недавно искусствовед Ильдар Галеев, похоронен где-то под Казанью. Что еще их объединяло? Вот эта странная вещь, которую в нашей сегодняшней логике пренебрежительно называют двоемыслием. У них есть жизнь официальная и жизнь неофициальная. Липавский вообще сочиняет рассказы про Ленина под псевдонимом Леонид Савельев, и все это издается вплоть до 1980-х годов гигантскими тиражами. С одной стороны, он пишет «Исследование ужаса», с другой — рассказы про Ленина. Это довольно хрупкий и шаткий способ бытования в литературе: ты в прекрасной компании невероятно талантливых людей пишешь то, что нужно по госзаказу, а потом в своем кругу ведешь удивительные разговоры и пишешь невероятные тексты, которые никому не видны и еще долгое время не будут известны. Не знаю, стоит ли пересказывать историю архива Хармса и Введенского, который сохранил философ и математик Яков Друскин, оставшийся в Ленинграде в блокаду и прошедший через весь город зимой по льду, истощенный, голодный, когда узнал, что в дом Хармса попала бомба. Если бы он не дошел и не забрал оттуда чемоданчик с рукописями, мы бы этих авторов просто не знали. Да, были бы известны детские стихи про Иван Иваныча Самовара и прочих, но это не совсем то. Конечно, остался бы Заболоцкий, который тоже принадлежит к этому кругу: его ранние стихотворения публиковались сразу же, начиная с 1929 года, и несмотря на то что был арестован и несколько лет провел в лагере, по возвращении он стал официально признанным советским поэтом. А условно «взрослые» тексты Хармса из того самого блокадного чемодана начали появляться только в конце 1980-х — начале 1990-х, и тогда он скорее воспринимался как юмористический писатель, автор каких-то абсурдистских анекдотов. А Введенский, будучи издан в американском издательстве Ardis еще в начале 1980-х, в России по легальным причинам печатался