Здесь и сейчaс
Вере Енгалычевой только 24 года, а она уже сыграла Катеньку Быховец в «Лермонтове» Бакура Бакурадзе, пятилетнего мальчика в спектакле «Сато» Театра наций и школьницу Соню в сериале «Урок». Егору Спесивцеву она рассказала, как училась ходить с «мужской спиной», изображала чайку для Дмитрия Крымова, «дурела от счастья» на «Маяке», слушала Гуфа с Ильей Озолиным и никогда не смотрела «Космическую одиссею» (но носила футболку с постером, за что и была посрамлена!).
В одном старом посте ты писала, что до 11-го класса никогда не пела при другом человеке и даже стихотворение не читала. Как ты оказалась в ГИТИСе?
Это на самом деле была огромная удача и перебарывание себя. Я впервые в жизни попробовала сделать то, чего мне очень хотелось, и это получилось с первого раза. Меня готовила к поступлению прекрасная питерская актриса, Марина Николаевна: она училась у Додина, работала в МДТ… Но я никогда у нее не спрашивала об этом. Сейчас, конечно, не отлипла бы, пока всего не узнала. Моя мама нашла эту женщину на сайте spbrepetitors.ru, и мы пошли с ней встретиться, потому что она написала, что «заниматься будет не с каждым»…
Ты к ней домой ходила?
Нет, она снимала танцевальные залы с зеркалами, где еще йогу проводят. Когда мы пришли к ней в первый раз, я действительно наизусть, «с выражением» не читала ни прозы, ни стихов… Только в школе, но это не считается. Никогда не пела. Но почему-то верила, что всё обязательно получится. Откуда у меня эта уверенность была в 17 лет — не знаю.
Как проходили занятия?
Самое запоминающееся упражнение было такое: она мне объясняла, что, когда выходишь на точку свою программу рассказывать, у тебя должна быть спина мужчины (смеется). Потом, пока разворачиваешься, ты как бы андрогин — не мужчина и не женщина, что-то между. А когда развернулась, тут уже совсем женщина! Или, помню, мы какое-то видео про звезды смотрели, про связь человека с сознанием звезды... Я тогда ничего не понимала и думала: «Ну ладно, посмотрим на звезды», — боялась, что скоро надо будет переходить к практике и там я совсем ничего не смогу сделать.
Про «мужскую спину» — это правда важно?
Можно подумать, что фигня, но это действительно рабочие штуки. Просто в 17 лет они мне были не до конца ясны. Там были и более понятные вещи: когда рассказываешь стихотворение, обращаться к конкретному человеку, говорить своим голосом… Если бы не все эти приемы, я, возможно, в ГИТИСе вообще ничего не поняла бы, потому что там ничему такому не учили — это была школа выживания. И очень повезло, что спустя почти год занятий, за месяц до вступительных в Москве (то есть буквально в последний момент) меня все-таки озарило. Я вдруг поняла что-то — если не про профессию, то хотя бы про себя. Если бы что-то тогда не щелкнуло, я бы не поступила.
Что ты читала при поступлении?
Была басня Крылова — кто-то, серна и кто-то. Помню только, что была серна. Еще что-то про креветку: не бармен-креветка, а какая-то другая… В прозе у меня была «Лолита», и я этим куском типа охмуряла педагогов. Потом Чехов — про сватовство Передеркина рассказывала, это уже была смешная часть программы. Современная проза была жесть: есть такой писатель Валерий Бочков, у которого я ничего не читала, но из одной его книги взяла кусок. Называется, кажется, «Медовый рай». Там одна девушка другой говорит в тюряге что-то вроде: «Если ты решила распускать здесь слюни, то тебя будут ***** все, кто захочет!» — ну или как-то так.
Благодаря этой зэчке я и поступила: села там, наклонилась над столом, стул поставила спинкой вперед…
«Мужской» спинкой вперед.
Вот там, кстати, была мужская энергия. Передо мной сидел Юрий Николаевич (Бутусов. — Прим. ред.), и я на него вот это всё орала. Сейчас бы так не смогла.
Что тебя вообще «развернуло» к актерской работе?
Я насмотрелась видосов на YouTube-канале «Гоголь-центра» — и понеслось (смеется). Мы с подругами были фанатками «Кислоты» Саши Горчилина. Еще был какой-то канал про поступление в театральный: там выкладывали интервью с теми, кто уже учился в Школе-студии, и я тогда увидела Ларика Марова… Сидела и думала: «Какие крутые чуваки!» Просто я училась в школе, где таких чуваков не было.
А где ты училась?
В 347-й, с углубленным изучением английского языка.
Это Невский район?
Улица Коллонтай, проспект Большевиков, Дыбенко — вот эти места.
Мы там сменили несколько квартир. Сейчас это нормальный район, просто о нем любят распускать всякие слухи: «новое гетто», «плохие парни могут надурить любого!»... Потом, кстати, оказалось, что с некоторыми ребятами с режиссерского факультета ГИТИСа мы жили буквально на одной улице. То есть «такие чуваки» были и рядом со мной, просто я их не знала.
Когда ты впервые вышла на сцену всерьез?
На первом курсе, зимой: был первый показ, этюды по хокку — показывали животных, потом были наблюдения за людьми. Я тогда играла чайку: ходила, клевала хлебушек на переднем плане. На тот показ пришел Крымов, сидел в первом ряду, и я ему эту чайку посвятила. Вряд ли он это запомнил, но о показе что-то хорошее сказал.
А после выпуска?
Не было такого пока. Да и полтора года всего прошло. Я за это время выпустила один спектакль, в еще один ввелась. Первый — это «Сато» Филиппа Гуревича, второй — «Отцы и дети» Семена Серзина, оба в Театре наций. На ввод я согласилась отчасти потому, что подумала: «Ну а когда еще? Вдруг я больше не выйду на сцену Театра наций? Надо соглашаться». И у меня, наверное, было микроощущение типа «это же большая сцена!», но триумф продлился, может быть, секунду. Точнее, эту засечку я за секунду сделала и забыла. Я просто в окне увидела, что в доме напротив хинкальная называется «Триумф», и решила это слово использовать (смеется).
С «Лермонтовым» тоже не было «триумфа»?
Не было. (Пауза.) Нет, было! Когда я на фестивале «Маяк» заходила в свой номер (смеется). Просто одурела от счастья. Пока ехала на седьмой этаж, думала, будет ли у меня sea view. Захожу и понимаю, что реально вид на «Маяк» и на море… Вот это была эйфория: меня привезли в Геленджик на фестиваль, через час первая большая премьера в жизни... Но меня намного больше обрадовал номер отеля, чем всё, что было дальше.
А что было дальше?
Весь первый показ «Лермонтова» я сидела, закрыв лицо руками. Даже не встала на поклон. Я не поняла ни одного слова, вышедшего из моего рта в фильме. Это был шок. Но, кстати, пару дней назад я показывала трейлер Вере Петровне Камышниковой, своему педагогу по речи, и мне даже показалось, что всё не так плохо. Но это на десятый раз.
Съемки в «Лермонтове» — большой стресс? Бакур рассказывал про твой первый день, когда не получалось выговорить фамилию Клинкенберг…