Само не сделается
60-е годы XIX века, Сибирь. Ссыльный поляк Бенедикт Дыбовский вместе с земляком-товарищем Годлевским долбит лунки во льду, плетет веревки и мастерит приманки, чтобы найти жизнь в глубинах Байкала, которые ученые считают безжизненными
Памяти Бенедикта Дыбовского, человека большого сердца и непокоренного духа
Когда глубина проруби достигла полутора футов, Годлевский неожиданно отложил пешню и задрожал. Бенедикт тоже прекратил работу и с опаской уставился на его сгорбленную, коленопреклоненную фигуру. Физически Годлевский был здоров. Опытный путешественник и прекрасный охотник, он был куда выносливее и сильнее самого Бенедикта — в одиночку ему пришлось бы возиться с прорубью намного дольше.
Замерзнуть Годлевский еще не мог. Неужто душевное расстройство?
— Виктор, — громко позвал он. Годлевский повернул к нему потное широколобое лицо, и только тут Бенедикт понял, что его друг хохочет.
— Przepraszam (Прошу прощения (польск.)), — сквозь смех выговорил Годлевский и в изнеможении провел рукавом по лбу. — Я вспомнил вдруг, как погибал на каторге от усталости и холода и ночами мечтал когда-нибудь вернуться к научной работе. И вот мое желание исполнилось, и вместо рубки деревьев я долблю лед. Это же смешно?
Бенедикт уже собирался язвительно сообщить ему, что некоторая разница между этими двумя занятиями все же есть, но передумал и тоже засмеялся.
Лед был гладкий, прозрачный, как стекло, и твердый, как алмаз. Пробить в нем лунку нужного диаметра было страшно тяжело, и Бенедикт сам уже чувствовал, как каждый удар отзывается в правом плече все сильнее ощутимой болью. Это только первая, подумал он, мы просто еще не научились это делать, дальше будет легче.
— Всё, — наконец выдохнул Годлевский, склоняясь над прорубью. Правой рукой он держал пешню, уперев ее в лед деревянной ручкой, и напоминал молящегося копьеносца. — Вода.
Бенедикт достал из саней утяжеленный марлевый цилиндр с кусочками налима на донышке, погрузил его в загадочную чернильную пустоту и осторожно разжал обожженные холодом пальцы. В руках Годлевского заскользила веревка. Приманка ушла на глубину.
Култучане относились к налиму с брезгливым высокомерием. Для них, избалованных осетрами, хариусами и тайменями, это была рыба второго сорта, презренный склизкий падальщик, но обитатели дома Пермикина не привередничали: налим стоил копейки, а они бедствовали. Под руководством Ксенжопольского кухарка варила им уху из голов и хвостов, тушила мясо, а печень он нарезал тонкими пластами и подкладывал в какие-то другие кушанья, уверяя, что она там очень нужна для жирности. Будет не хуже, чем у Анны Ягеллонки! — обещал он торжественно, и они хохотали. Эту шутку Бенедикт привез из Иркутска, из визитов к польским ссыльным, обустроившимся уже в Сибири: блюда хуже, чем подавали к праздничному столу у королевы Анны, употребления в пищу, безусловно, не заслуживали.
— Что ж, — подытожил Бенедикт, выводя углем на деревянной щепке цифру «1». Нумерации прорубей должна будет соответствовать нумерация бутылок с пробами. — Начало положено. Переходим к следующей точке.
— Переходим, — согласился Годлевский, поднимаясь на ноги. — Сколько мы должны выдолбить сегодня?
— В сани помещается десять проб, — терпеливо напомнил Бенедикт. — Значит, сегодня нужно десять прорубей. А всего, по моим подсчетам, их понадобится около двух сотен.
— Десять прорубей мы будем пробивать до темноты, — заметил Годлевский мечтательно. Тезис о двух сотнях он предпочел не развивать.
— Позвольте не согласиться, — возразил Бенедикт. — Если мы управимся до темноты, это будет истинное чудо. Свидетельство Божьей помощи нашей работе. Без покровительства свыше нам ни за что не закончить раньше семи. Но что делать, коллега! — он взглянул Годлевскому в глаза и ободряюще улыбнулся. — Nic nie zrobi się samo (Ничего само не сделается (польск.)).
В Сибири он старался не говорить по-польски даже с соотечественниками. Во-первых, русский его был еще не безупречен, а значит, нужно было больше практики. Во-вторых, польская речь могла раздражать и настораживать окружающих. Кто из култучан был полицейским осведомителем, он не знал и знать не хотел. Но со времен бунта каторжан, начатого здесь, в Култуке, и охватившего весь Кругобайкальский тракт, едва минул год. Четверых зачинщиков расстреляли. Все они были поляками. И он, Бенедикт Дыбовский, бывший варшавский подпольщик, один из организаторов Январского восстания, не мог не находиться под негласным надзором.
Даже теперь, когда вокруг них на версты не было ни души, а звуки растворялись в гуле ветра и треске раскалываемого льда, он высказал свою мысль по-польски лишь затем, чтобы она дошла до самых глубин сознания Годлевского, чтобы он принял ее окончательно и оставил всякую надежду. Им никто не поможет. Ничего само не сделается.
Они выдолбят в байкальском льду двести прорубей, потому что другого пути у них нет.
Для взятия проб он придумал драгу на металлической раме, к которой крепился бы конопляный канат, состоящий из стометровых секций, с переносным воротом, какой могли бы тянуть лошади. Эта замечательная конструкция значительно ускорила бы дело, но за ее изготовление инженер в Иркутске запросил две тысячи рублей серебром.
Им недоставало оборудования, но в этом-то как раз ничего удивительного не было, это он предвидел. Болезненным ударом стала нехватка совсем уж элементарных вещей — веревок, бутылок, пробирок. Когда Бенедикт обратился за помощью к министру просвещения Восточной Сибири Ричарду Мааку, тот принял его с ледяной любезностью.
Восточно-Сибирское географическое общество, учтиво объяснил Маак, не имеет возможности предоставить денежную субсидию на еще одно обследование хорошо изученного озера. Те немногие средства, которыми оно располагало, уже выделены на экспедицию Чекановского.
Чекановский — выдающийся геолог, согласился Бенедикт. Но, может быть, в будущем…
…но дело даже не в этом, продолжал Маак скучным голосом. Финансирование подобного исследования глубоко разочарует доктора Густава Радде из Императорской Академии наук, ученого столь же уважаемого, сколь и добросовестного, который еще тринадцать лет назад убедительно доказал, что низшая фауна Байкала крайне скудна и бокоплавов насчитывается лишь шесть хорошо известных…