Хорошо быть молодым, просто лучше не бывает
Про деда в бейсболке, разумную консервативность, создание текстуальной среды и про то, чем писательская юность отличается от общечеловеческой (спойлер: ничем), литературный обозреватель Аcя Шевченко поговорила с писателями Светланой Павловой, Ольгой Птицевой и Антоном Секисовым
В чем выражаются в вашей прозе и прозе ваших сверстников молодость и юность? Может быть, в каких-то особых бесстрашии, дерзости, свободе говорить о том, что не смогли сказать предыдущие поколения?
Антон Секисов: Я исхожу из того, что взрослость — это некая завершенность, жизненная определенность. То есть человек взрослый — человек, который определился или его определили. Он принял решение, он знает, как живет, и траектория его жизни не меняется. А юность — это некая жизненная неопределенность. Она свойственна героям моих текстов: они никак не могут зафиксироваться в жизни, найти свое место. И я думаю, что это свойство многих моих сверстников: мы как-то не можем, как в советское время или, скажем, в Средневековье, выбрать профессию, в которой следующие 40 лет проведем. Поэтому, мне кажется, юными делает нас некое ощущение перспективы: что нас еще что-то ждет впереди, какие-то изменения, трансформации, что мы не закостенели. С одной стороны, это плюс. Но минус в том, что не получается найти свое место и какая-то неприкаянность мешает жить.
Ольга Птицева: Я пишу для молодых взрослых, от 16 до лет 25. И если попробовать объединить такой большой период жизни моей аудитории, можно сказать, что это люди, которые не боятся долго находиться в процессе поиска себя, своего места, поиска тех людей, которые будут для них семьей. Вообще, объединение с друзьями в очень крепкие комьюнити, абсолютно семейные, мне кажется, тоже признак той юности, которую я замечаю в себе и своих близких. А еще, наверное, это смелость не принимать уже готовое за данность. Это огромная ценность, и мне хочется про нее писать, хочется показывать молодых взрослых, женщин в первую очередь, которые находятся на пути поиска и живут в нем, и чувствуют себя очень по-разному, но продолжают быть честными: с собой и с окружающими в самых разных отношениях, в самых разных ситуациях, в самых разных состояниях.
Светлана Павлова: Я, наверное, продолжу Олину мысль про жизнь не по заданному шаблону. Из того, что замечаю среди ровесников и за собой: есть тренд и в быту, и, что называется, в искусстве не делать так, как было «тогда». Может, несколько перформативный даже: не хотим воспитывать детей, как воспитывали нас. Не хотим строить быт с той бережливостью, какая была у наших родителей. Не хотим работать, как предыдущее поколение. Мне кажется, в литературе у многих писателей тоже есть такие настроения: не хотим писать, как «мертвые белые мужчины», будем иначе. У талантливых людей получается, когда за этим протестом что-то бóльшее стоит. А когда за ним никакой идеи нет, порой пустовато выходит. Наверное, я так рассуждаю, потому что во многих вещах стала более консервативной в последнее время. А раньше тоже было желание протеста: «всё делаю по-другому». Потом риски стали очевидны — скатиться в некий бессмысленный эпатаж.
Антон Секисов: Когда выбираешь уже железно, ты как будто перестаешь быть юным. Лучше отстать от себя и не пытаться втиснуться в какое-то прокрустово ложе социальных ролей. Вот я, наоборот, хотел бы быть серьезнее, но не получается. Оля правильно говорит, что может странно смотреться, когда до старости не принимаешь юность и сразу из юного превращаешься в старика. Но, мне кажется, это мой сценарий, потому что у меня дед был до 80 лет юным, а потом сразу стал стариком. Он всегда говорил про своих сверстников: «Ненавижу этих дедов», — и максимально от них дистанцировался. И для меня это ролевая модель. Мой типаж — это, наверное, Стив Бушеми из мема How do you do, fellow kids? Но не потому, что я хочу этого, а просто органически так будет происходить.
Светлана Павлова: А я тариф на юность вообще не хочу. Меня инфантилизм напрягает, потому что хочется какой-то серьезности, основательности. При этом не отрицаю, что молодость в себе важно сохранять (для меня это разные понятия — молодость и юность). Мне кажется, единственный ключ к этому — сомневаться. То есть не быть радикальным и категоричным по всем вопросам. Оставлять себе пространство для рефлексии, другого мнения.
Ольга Птицева: Подростками мы тоже очень радикальные и тоже ничего не ставим под сомнение. У нас есть какие-то представления, и они возведены в абсолют. Старость может вообще с возрастом не быть связана. В ней тоже появляется радикальность: я всё уже понял. Как будто два полюса, а где-то в серединке, как обычно бывает, и прячется истина.
А как провести границу между манифестом и исповедью, надо ли ее проводить и где она пролегает — например, в вашей прозе?
Светлана Павлова: Как будто не очень хороший итог, если твоя литература получилась или манифестом, или исповедью. Как не падать ни в то ни в другое? Сложный вопрос. Я уже несколько лет преподаю письмо и перед каждым новым набором знаю наперед: мне обязательно зададут вопрос, на который я не смогу найти другого ответа, кроме как «это надо чувствовать». Раньше я думала, что это некое педагогическое фиаско. Но потом поняла: это действительно так. Иногда надо только чувствовать вещи на письме. С заданным вопросом то же самое. Ну и, наверное, читать много, чтобы учиться у других. А универсального правила, мне кажется, не существует.