G35
Личный и откровенный текст писателя Рагима Джафарова о жизни с рассеянным склерозом. О неизлечимой болезни, которая врывается в жизнь тридцатилетних и двадцатилетних — юных, и о том, что даже против нее есть лекарство. Любовью называется — может, слышали?
Когда врач назвал диагноз — рассеянный склероз, я не сразу понял, что это вообще значит. Первые мои ассоциации были связаны с полоумными стариками и бабульками, которые забыли что-то, кого-то или даже себя. Склероз — это же для старых. Или, по крайней мере, не для таких молодых и красивых, как я.
Ну в самом деле, мне всего-то тридцать три.
Наверное, какая-то ошибка, вот же на бумажке написано: демиелинизирующая болезнь центральной нервной системы неуточненная. И в скобочках — G37.9. Я стоял возле украшенного новогодними гирляндами входа в больницу, растерянно курил и гуглил.
По всему выходило, что этот диагноз промежуточный. Скорее всего, речь идет именно о склерозе, но нужны дополнительные обследования. Что вообще такое склероз? Что говорит «Википедия»?
Рассеянный склероз (РС), или множественный склероз — аутоиммунное заболевание, приводящее к повреждению изолирующих оболочек нервных клеток головного и спинного мозга. Будучи демиелинизирующим заболеванием, рассеянный склероз нарушает способность нервной системы передавать сигналы, что приводит к ряду признаков и симптомов, включая физические, умственные и иногда психиатрические проблемы.
Я обжегся сигаретой, которая, как оказалось, дотлела до фильтра, но даже не особо обратил на это внимание, просто выкинул бычок и закурил следующую, глядя на уже присыпанный снегом экран. Снежинки таяли и превращались в капли, преломляющие свет и заставляющие текст наркотически плясать. Я почему-то ничего не делал, просто выхватывал то, что успевал зафиксировать мой глаз: «функции организма медленно ухудшаются», «рассеянный склероз неизлечим», «начинается в возрасте от двадцати до пятидесяти лет».
Экран перестал лететь куда-то вниз и замер в подвале «Википедии», предлагая мне почитать их политику конфиденциальности, кодекс поведения и прочие несомненно важные документы.
Я сомнамбулически протер экран, надел наушники и включил аудиокнигу, в которой Скарлетт О’Хара именно в этот момент сообщала, что подумает об этом завтра. Мне такой фокус никогда не удавался, поэтому и сегодня, и завтра, и послезавтра, равно как и все последующие дни, я думал о том, что жизнь куда-то ускользнула.
Вот было же мне когда-то совсем мало лет, я шел в первый класс, так много всего планировал в будущем, когда вырасту, — и что? Потом я шел в институт, планируя, что потом, когда окончу его, столько всего сделаю. Потом армия, и еще год надо подождать, и начнется жизнь. А теперь надо встать на ноги, поработать, достичь результатов, поставленных целей, осуществить мечты, а потом сразу… А потом жизнь кончилась. Как будто так и не начавшись.
Через неделю диагноз подтвердили. Теперь я смотрел на бумажку с надписью «G35. Рассеянный склероз, ремиттирующий тип». Мне даже было лень гуглить, что такое ремиттирующий. Что бы это слово ни значило, вряд ли оно отменяло предыдущие слова или превращало все происходящее во врачебную шутку.
— Надо ложиться, — вернул меня в реальность доктор.
— Чтобы судьбе было удобнее? — поинтересовался я.
— Удобнее что? — не понял доктор.
— Дрючить меня.
— А… С этим она справится, даже если вы будете стоять, высоко задрав голову, — он вообще не любил подслащивать пилюлю. — Надо ложиться в больницу.
— Зачем?
— Колоть стероиды. Подавлять очаги. Иначе будут не только ноги отниматься, но и что-нибудь похуже.
Куда делась моя жизнь? Кто ее украл? Она была где-то тут, рядом. Всего-то в нескольких годах впереди. Оставалось-то совсем не много поработать, дела кое-какие поделать, закрыть пару финансовых вопросов, и все.
Очаги, о которых говорил доктор, — это и есть демиелинизированные участки. Места, где моя же иммунная система атакует оболочку нервов, спинного мозга, головного мозга. Какое предательство, собственный организм решил, что мне больше не нужны ноги. Я тут же вспомнил, как на какой-то студенческой пьянке, порядком устав от вертикального положения, возлежал на диване и, пародируя преподавателя по латыни, глубокомысленно рассуждал, мол, ноги, в сути своей — тупиковая идея. Эволюция человека — это эволюция гедонизма. Гедонизм и хождение несовместимы. Настоящий гедонист должен ползать, потому что это подразумевает одновременную возможность лежать и перемещаться. Ну вот и ********** (договорился. — Прим. ред.).
Хотя в некотором смысле мне повезло. Вышеозначенные очаги в моем случае собрались почти исключительно в спинном мозге. Много, очень много, но не в голове. То есть у меня может отказать что угодно, но сознание останется чистым. Или это наоборот, не повезло? Я представил, как где-то там, в мрачном будущем я пишу книги, сидя в кресле-каталке (мой мозг сам где-то отыскал это слово на замену обычно применяемого мною «инвалидная коляска»). А если еще и руки откиснут? Диктовать буду? Ну, допустим. И в каком виде я приеду Нобелевскую премию получать? Ладно в каком виде, что с этой премией делать, если у тебя только башка и работает?
Уже на следующий день я вошел в городскую клиническую больницу № 24. Повинуясь внезапной вспышке мотивации, скорее продиктованной истерикой, чем чем-то еще, я перед входом выкурил последнюю сигарету в своей жизни. Я тогда в это искренне верил. Курить при рассеянном склерозе строжайше запрещено. Курение — едва ли не самый страшный усугубляющий фактор. Да и риск развития самого склероза оно повышает в полтора раза. Не курите. А если курите, делайте это с таким удовольствием, чтобы потом сказать себе, что оно того стоило. Мол, ну да, ноги откиснут, но как хороша была та пачка в две тысячи седьмом! На закате, на крыше, с самой красивой девушкой в мире. Однозначно стоило.
Как узнать своего будущего соседа по палате? Тебе захочется его убить после первого взгляда. Либо он вызовет у тебя отвращение. Либо и то и другое. Едва я увидел Петю (имя изменено), каким-то шестым чувством уловил, что просто так мне от него не отделаться.
Это был полный, бесформенный мужчина совершенно неопределенного возраста с детским припухлым лицом. От него пахло потом и чем-то кислым. Перед ним стояли трость и спортивная сумка странного цвета. Серого? Нет, черного. Просто ее верхняя часть была так густо посыпана Петиной перхотью, что казалась серой.
И конечно же, мы оказались в одной палате. Нам предстояло провести вместе как минимум шесть дней и пять капельниц метилпреднизолона. Петя, как и я, заехал в больницу в состоянии обострения. Петя, как и я, болел рассеянным склерозом. Возможно, что Петя — это я в будущем.
Петя разговаривал в основном матом. И делал это как-то до мурашек неловко. Он матерился, как ребенок-аутист, испуганно и агрессивно одновременно. Тем не менее он безошибочно определил, что я лежу в больнице впервые (вообще первая госпитализация в моей жизни), и почему-то счел, что мне нужно покровительство более опытного товарища. Лучше бы он этого не решал.
Помимо того что он постоянно хотел со мной разговаривать, считая, что тишину надо обязательно чем-то заполнять, а молчание губительно и опасно, Петя рассказывал чудовищные истории, которые подрывали мою веру в медицину. Все самые идиотские слухи и теории заговора в жизни я узнал от него.
Например, что все мы тут подопытные кролики и на нас испытывают лекарства. Вот те крест. Лежал как-то Петя с одним парнем. Тот пришел на госпитализацию на своих двоих, бодренький. Потом ему что-то прокапали, и ноги отнялись.
— И что ты думаешь-на?
— Что?
— Промывали!
Ставили капельницы то ли с физраствором, то ли с чем еще, чтобы вывести из организма предыдущий препарат. А как вывели, так сразу и ноги в норму вернулись. И я в эти истории верил почему-то.