Давай дружить
Юность Алены Долецкой давно закончилась (потому что юность — «это все-таки про возраст, когда тебе от 15 до 30»), но молодой она остается до сих пор! В интервью «Снобу» экс-главный редактор Vogue вспоминает Москву конца 1960-х. А еще рассуждает о юности как о привилегии, анонсирует следующую книгу, рассказывает о своем пути в благотворительности и дружбе с фондом «Друзья»: осенью прошлого года Алена Станиславовна вошла в его попечительский совет.
Тема этого номера «Сноба» — «юность», но ее с «молодостью» часто путают. Вы для себя формулировали, чем одно отличается от другого?
Юность — это все-таки про возраст. Про то самое время, когда тебе от 15 до 30, когда организм работает как часы, когда энергии вагон и ты можешь не спать ночами, бегать, прыгать, влюбляться каждую неделю. Это физиология, подарок природы, который дается авансом. А молодость — категория более философская и психологическая. Она про состояние души и внутреннее любопытство. Вот мое невероятное любопытство, за которое меня в детстве наказывали, до сих пор со мной. Как нюх у собаки: вдох — и ты понимаешь, где сейчас произойдет что-то важное, где твое. Где пахнет жизнью, а где — трухой.
Где в Москве конца 1960-х было «ваше»? Нарисуйте маршрут.
Ну какие маршруты в 13–15 лет? (Смеется.) Дом на Садово-Кудринской и 22-я спецшкола неподалеку. А после школы кружки: фигурное катание в саду Баумана, Пушкинский музей, Третьяковка… В выходные с родителями за город кататься на лыжах, прогулки в зоопарк и прочие парки. Вечером — Большой театр или Консерватория…
А как та Москва выглядела? Я имею в виду повседневно-бытовой уровень: что ели, чем пахли, во что одевались?
Ели приблизительно то же, что и сейчас, кроме авокадо и прочей руколы. А вот на вещах экономили. У меня был старший брат, за которым было весело донашивать, но я уже тогда любила красивое — и бесстыдно пользовалась тем, что мама умела шить и реализовывала мои капризы.
Купить красивое тогда — совсем не вариант? У вас же была обеспеченная семья.
Что-то стоящее надо было «доставать» — сейчас это слово уже почти умерло. Либо, да, создавать самому, чем я и развлекалась. Когда мне разрешали порыться в особом сундуке, который родители называли только «кофр», моему счастью не было предела. Однажды я достала пальто дедушки на меховом подбое и уговорила маму перешить его мне в шубку. А вот первое свадебное платье пришлось найти в комиссионке: небесно-голубой кримплен тогда казался пределом нарядности.