Быть другим
В фильме «Пранкер» Алексей Серебряков сыграл сотрудника ФСБ, который тоже играет роль — «спасателя» (сразу и в прямом, и в самом широком смысле слова). Спойлеров не рассказал, зато поделился нелюбовью к зеленым экранам — и своим взглядом на актерскую «науку». А таланту и удаче рекомендовал предпочитать терпение
Вы очень редко даете интервью. Почему согласились на это?
Здесь есть конкретный повод — «Пранкер». Александр Харламов написал сценарий, где очень точно схвачено время: все врут, все манипулируют и при этом хотят справедливости. Это не про пранкеров-шутников, а про природу обмана. Про то, как человек, который считает себя Робин Гудом, вдруг оказывается внутри чужой игры.
Кого вы в «Пранкере» играете?
Сотрудника ФСБ. По легенде — сотрудника МЧС. Он не просто надевает форму спасателя, он живет внутри этой легенды. Для меня это роль про самоконтроль. Про то, как человек играет роль, не будучи актером. Что там дальше происходит — не буду пересказывать.
Вы всегда честно отзываетесь о проектах, в которых участвуете. «Пранкер» — чем хорош и что в нем, напротив, вызывало вопросы при работе, если вызывало?
«Пранкер» хорош тем, что это не просто история про пранкеров. Это история про обман как воздух, которым все дышат. Там нет «чистых» людей. И это честно. Вопросы вызывали некоторые детали легенды моего героя. Мы обсуждали их с Александром. Что-то он поправлял, что-то я предлагал. Это нормальный процесс. Если бы все было ясно, было бы скучно.
Вы когда-то говорили, что сначала пытаетесь героя понять, а потом сыграть. А как его «понять»?
Это конкретные шаги. Первый: я читаю сценарий и ищу, что в этом человеке есть от меня. Не в смысле «я такой же», а в смысле какая моя часть может это оправдать. Второй: я думаю, чего он боится. Не чего он хочет, а именно чего боится. Это всегда важнее. Третий: я смотрю, как он двигается, как молчит, как реагирует на раздражители. И только потом — как он говорит.
В одном актерском подкасте про вашу игру сказали, что это колоссальная внутренняя работа. В том же «Левиафане» вы внешне спокойны, но очевидно, что герой в бешенстве — такой колючий, одновременно острый и мягкий человек. Кажется, что эта внутренняя «вибрация» не может быть игрой, это нельзя сыграть, — и вы зачастую не столько играете, сколько от собственного лица говорите, как бы поверх сценария. Это ложное ощущение?
Это не ложное ощущение. Это и есть работа. Если актер «играет» бешенство, он кричит и машет руками, а если он его проживает — он молчит. Я не «играю» Николая. Я нахожусь внутри него. И в этом состоянии мне не нужно ничего изображать. Я просто существую. Звягинцев* это чувствует. Он не заставляет актера «показывать» эмоцию. Он создает условия, в которых она либо возникает, либо нет. Если возникает — это уже не игра, а состояние.