Новый психологический герой
Новатор. Нерв. Сдвиг рамки. Риск. Интуитивный свет. Сборка из непредусмотренного. Рабочая ярость. Искра нового времени
Он строит кино как архитектуру напряжения: раз — каркас — стиль, ритм, пластика, тесты, дисциплина. Два — запускает в этот каркас жизнь — и ловит ее, как рыбу в темноте: на слух, на ощупь.
Ему мало сцены, он ищет стык, где проступает правда. И там, где эксперимент, — там Пётр Петрович. Фёдоров. И в «На льду» он тоже работает на этом стыке — с ледяной дисциплиной формы и живым, ускользающим человеческим нервом внутри — уже в Okko.
Расскажите, как у вас вообще сейчас дела, чем занимаетесь, как себя чувствуете?
Начинается весна. Зима была очень крутая: и то количество снега, которое выпало в нашем городе, и чистота этого снега, и такие морозы — всё это превратилось в какую-то машинку времени лично для меня. Я каждый день гулял и отправлялся в детство. Розовое небо, искрящиеся снежинки... Я помню, такое было в 80-х еще когда-то. Но и главное — что заваливает дороги. Реагент не успевает плавить снег. И снег покрывает грязь, он не успевает пачкаться. Ощущение чистого города, как в детстве. И поэтому эмоционально я себя чувствую хорошо. Во всех остальных смыслах — по-разному. Соответствовать духу времени. Сильно не рефлексировать, но и не растворяться. Вот сейчас с вами разговариваю, монтирую фильм, режиссер.
Что за работа?
Такой интересный будет, наверное, формат. Художественное произведение, но в нем — стык документального, художественного, музыкального. В общем-то, там, где эксперимент, — там Пётр Петрович. Всё тоже делаем своими руками. Классно. Серии — минут по 25. Сейчас идет монтаж, в соседнем здании Саша пишет музыку. Надеемся представить это всё в этом году. Чистое творчество. Но надо выбирать, к сожалению. Сейчас, чтобы доделать этот постпродакшен, мне пришлось выйти из каких-то актерских историй. Я очень скучаю, потому что материалов очень мало. И, в принципе, их было больше.
По какому поводу?
Все-таки рынок был перегрет. И стриминги, и вот это беззаботное время — да, вот какое-то огромное количество тайтлов, по 300 в год. Вот этот бесконечный... сначала это слово «контент», потом это переросло в слово «продукт». Я очень скучаю по слову «кино». И кино, которое умирает во всем мире. Как мы это понимаем, это не то чтобы тенденция — это скорее этапный какой-то момент. И при этом оно до конца не умерло. Я, конечно, очень хотел бы оживить как-то еще кино, чтобы его хватило на наш век.
Видите, такой подвиг, человеческий подвиг. Вашу работу мы очень ждем. Очень.
Спасибо. Я тоже жду. Надеюсь, не подведу. И сам тоже вдохновляюсь. Недавно смотрел... я очень люблю братьев Сэфди. Вот теперь они поссорились, снимают что-то раздельно. Один — в спортивной драме. «Марти Великолепный». Это... я просто в таком восторге! В наше время, как раз-таки... ну почему-то я про него вспомнил в рамках вот этого тезиса, что кино немножко сдулось и помирает вроде бы не только у нас. Ну а все-таки оно существует. И существует в зоне тех профессий, которые называются кинематографическими. Это актерство, режиссерство, операторское искусство — это всё вместе. Потрясающие винегреты. Там да, вот есть профессия. Там этот Тимоти Шаламе. И совершенно не важно, какая тема лежит в основе кино. Если кино является кино, то это потрясающая конфета, пилюля, пирожок, который ты съедаешь — и становишься снова ребенком, обретаешь ту легкость, которая тебе позволена в тот момент, когда твои эмоции дают тебе немножко воспарить. Поэтому для меня кино, особенно в наше время, — вот что-то такое. Когда посмотрел «Марти Великолепного», я как-то очень обрадовался. Вышел облегченно из кинотеатра — такая классная прививка.
Соглашусь с вами.
Да. То есть сейчас даже я уже подумал: как круто сделать что-то такое, приподняться. И в дни, когда сам герой, который в центре истории, — он уже неоднозначный, это признак современного человека. То есть не пришпиленный какими-то скрепами: что вот этот хороший, этот плохой; хороший может совершать такие-то поступки, но не может совершать другие. Нет, это не имеет никакого отношения к современному человеку. И поэтому и «Марти Великолепный», и все эти штуки... Да и в своем «Ласт квесте» я как актер тоже питаюсь вот этими неоднозначными героями...Ну «На льду» — такой же, не исключение: неоднозначный герой, герой нашего времени абсолютно. Время движется вперед, и без какого-то лабораторного процесса мы не сможем ни оживить кино, ни оставаться живыми ни в одном из своих обличий... Мы не сможем клонировать себя по-хорошему. Я имею в виду: оставаться живыми и рефлексировать, изучать этот мир, продолжать изучать себя. Потому что, как в свое время, пришла «новая драма», пришел психологический герой, Метерлинк, Чехов — вот эти все ребята. Сейчас происходит, по сути, то же самое. И суперновая драма, как я ее называю, ворвалась в нашу повестку, а мы продолжаем с вами, даем интервью. Так что да, мы сейчас, видите, с вами в режиме рождения нового психологического героя. Поэтому будем изучать себя, этот мир, и двигаться дальше, и стараться не умереть от голода, потому что это тоже очень важно, и актеры должны работать, все должны работать. Я всем желаю хороших работ, побольше в эти кризисные времена.
Такой у нас плавный переход «на лед» произошел. Как бы вы описали этот сериал человеку, который вообще ничего о нем не знает?
Если бы я мог... но я тот человек, который ничего не знает, как вы понимаете: я не видел фильм. И часто так бывает: сценарий про что-то одно. Потом целый год фильм монтируют, монтируют, монтируют... Мы, в общем, даже даем интервью до премьеры, до всего. И на премьере вместе с первыми зрителями мы тоже смотрим эту картину — и оказывается, что она совсем про другое, нежели чем был сценарий. Это нормально. Эти смыслы — они рождаются. И мне тоже очень интересно, какой будет эмоциональный багаж, какие линии. В этом фильме очень много персонажей, огромное количество было актерских вагонов, притом что я у меня было практически четыре великолепных партнера. То есть я ключевой персонаж — не то чтобы из кадра в кадр, но ключевой. Иногда я приезжал и понимал, что все-таки вау. Все сразу цепляются за коньки, за тему спорта и уже сразу спрашивают: «А вот там у тебя ка-кая-то спортивная драма, что ли?» Я говорю: нет, это не спортивная драма. Это скорее психологический триллер, какая-то интересная история, в которой есть тема спорта. И неслучайно тема спорта, в данном случае — фигурное катание, коньки — самый такой, наверное, вид, который максимально связан с артистизмом и вот с этой бациллой под названием амбиция, с бациллой под названием красота. И это вот оттачивание мастерства: оно связано не только с тем, что ты достигаешь каких-то высот в своем теле, выполняешь какие-то трюки, элементы, но кроме этого ты наполняешь свой танец, свое выступление какой-то красотой. То есть вот эти девочки в коротких платьицах, вот этот, по сути, «сексуальный апокалипсис» — всё содержится в этом виде спорта. И здесь как у актеров, мы в чем-то похожи.
В чем?
Во-первых, это тема фанатизма. Признаюсь, у меня здесь немножко раздвоение мнения, личности. С одной стороны, мне перестал быть интересен спорт, как только у нас отняли общее эмоциональное сопереживание, единение. Чемпионат мира 2018 года — это было последнее, что меня вот так прям забрало... Ну потому что это было здесь, это было похоже на «Олимпиаду-80». Как только политика вмешивается в спорт, мне очень жалко спортсменов, которые травмируют свою жизнь. Они бабочки-однодневки. Я не понимаю, куда этот путь и зачем. Потому что спорт — это болезни, травмы и жуть полная. Я фанатик своего дела, и, когда мне говорят: «Зачем тебе это надо?» — я, конечно, могу понять. Мы тоже калечимся: калечимся психологически... Но у всех это не просто профессия — это посвящение твое жизненное. И ты без этого не можешь. Ты должен бесконечно в этом процессе участвовать. У тебя не происходит разделения: «работа» и прочее... Это всё в одном едином трипе. А у спортсменов, и тем более у фигуристов, это такой пьедестал очень мощный. И здесь очень много намешано. И поэтому, наверное, очень точно выбрана для нашего фильма тема фигурного катания: здесь всё вот на этом лезвии конька, который очень остро режет, по сути, и сошлось. И, наверное, это тема вот этого равновесия, которое нужно удержать. Тема льда, на котором нужно не поскользнуться. И поскальзываются не спортсмены — поскальзываются судьбы. И вот, собственно, судьба моего персонажа: я играю тренера, человека, обладающего определенными талантами, но и демоны кружатся вокруг него. И я, как актер, конечно, пришел и встал к этому бортику... И вот эти красивые девочки, в коротких платьях танцуют — это, конечно, великолепно. Я думаю: «Надо же, какая тяжелая работа». А если в эту зону вмешивается какая-то провокация (как мы понимаем, провокация — это тоже часть этой среды, нашей среды, артистической, спортивной) — вообще сложно. Поэтому, наверное, для меня тема фильма «На льду» — она вот именно про «не сойти с дистанции». «Быть и казаться» — дилемма, очень важная для нас для всех. «Казнить нельзя помиловать» — тоже тема этого фильма: где мы поставим запятую? Потому что линия моего персонажа напрямую связана с какими-то коллизиями, которые приводят, в принципе, к преступлению. И тема раскаяния, и тема прощения, и тема искупления — вот над чем я, исполняя эту роль, размышлял. И на многие вопросы не нашел ответа, потому что кино — оно не может ответить. Оно может только задать вопрос. И я с этим соглашаюсь и отправляюсь каждый раз в какой-то новый трип — в новую роль, в новую историю, в новое повествование. Прежде всего мы ищем какие-то общие точки соприкосновения сами с собой. Но чем интереснее персонаж, чем он сильнее на тебя не похож, и тебе непонятен, и ты с ним не согласен, — тем это более интересные приключения. И в этом трипе, конечно, тоже можно набрести на какие-то размышления. И не ответить себе на эти вопросы, но поставить запятые какие-то, многоточия. И поэтому тема преступления, тема раскаяния, тема искупления — здесь всё это есть. И что такое преступление... И вот этот пожар, и то, о чем я говорил: удержаться; удержать равновесие; удержать этих демонов внутри; удержать этот вулкан, этот мощный КПД, который должен быть направлен, наверное, на тренировки, на какой-то подвиг. Но проскакивает искра между персонажами. Я потихонечку подхожу к тому, что да, любовная линия. Любовь — это очень сложно. Одержимость. Фанатизм, который присущ этой профессии. Мне кажется, эти люди — как фанатики. Это абсолютно наркоманская психология: сваливаясь в какую-то зону чувств, в зону страсти, в зону влюбленности, они такие же фанатики — и там очень всё опасно. Это то, что произошло между нашими персонажами. Мои партнеры — Ангелина Пахомова, Виктория Толстоганова. Это такие две полярные дамы, великолепные партнерши. Это то, что меня вдохновляло. И с этими девчонками очень интересно играть.
Петь, вы очень избирательно подходите к выбору проектов. Почему вы к этой истории подключились? И в целом: как вы выбираете? От чего отталкиваетесь?
Я ничем не отличаюсь от других. Я такой же артист, я актер. И поэтому выбор актера, возможность выбирать — это довольно пафосная штука. И это действительно очень важно: прийти к возможности выбирать. То есть у тебя уже какой-то огромный опыт за спиной и какой-то вес. Но ты остаешься таким же зависимым актером, это ведь зависимая профессия. Зависимая она прежде всего не только от того, что тебе говорят «да» или «нет» какие-то люди и тебя выбирают из ряда, потому что режиссура — это выбор. Она зависимая и вот от чего. Например, писатель в отсутствие работы всё равно может сесть и писать, а актер — не может. Дома мне не перед кем играть, у меня нет аудитории. Я могу просто учить стихи, читать их вслух, но для кого? Это будет для себя. И поэтому здесь какая-то странная штука. Нам нужен материал, нам нужно пространство. Без этого мы никто. Прежде всего сам материал должен послужить индикатором: это должно стоить того. И когда ты берешься, то должен задать себе вопрос: для чего я это делаю? Почему? Ради денег? Или ради славы? Или ради того, что меня это пробило? Или ради того, что я хочу понять режиссера, мне нравится, за кем я иду? Мне кажется, что вот это главное. Потому что «с кем» — это важнее, чем «про что» и «как». С кем мы проживаем жизнь, за кем мы идем в темный лес — кто наш проводник, кто наш командир. Вот это доверие — главный инструмент актерский, который мы даем режиссеру. Мы приходим на площадку и говорим: «Делай со мной всё, что хочешь». В смысле — «я уязвим», я сознательно делаю себя уязвимым, делай со мной всё, что хочешь, я тебе доверяю. И тогда вы как в тандеме: вот этот прыжок с парашютом — вы прыгаете в эту черную дыру, даже не до конца понимая тему произведения. И твое доверие к режиссеру — это твой основной фонарик, основной инструмент. И всё получится. Главное, что это того стоило. Наверное, для меня вот такие критерии. Но сейчас мне, конечно, уже хочется «с кем». Мне важно «про что». Кино — это не файл. Кино — это все-таки момент просмотра, момент переживания. Без этого кино не кино. И съемки — это же не просто съемочный период. Нет. Это еще кусок жизни. Мы люди проектов, мы люди командировочные. Например, вот «Обитаемый остров» год снимали. Уехали в экспедицию. Люди умирали, люди рождались, семьи разваливались, семьи образовывались. А большие штуки — это жизнь. И поэтому всё время, когда ты находишься в ожидании, ты так... на смене: «сейчас быстренько... ну давайте, давайте... раз... вот уже обед... опа — уже конец смены... так-так-так... скоро выходной». Как-то сейчас, сейчас, сейчас — немножко завтрашним днем живешь. Это очень плохо, мне это не нравится. Поэтому хочется заходить в такие проекты, где ты будешь в зоне созидания, где интересно жить, интересно творить. И можно будет рассчитывать на какой-то результат. Но я человек... не хочется показаться ханжой. Хочется и авторских проектов,