Венецианская биеннале: полтора века высокой воды
Когда-то Венецианская биеннале претендовала на роль лаборатории современного искусства. Сегодня она все чаще не изобретает художественную повестку, а закрепляет ее. Под занавес 61-й Биеннале исследуем, что осталось у старейшей мегавыставки кроме права решать, какие идеи, художники и государства увязнут в истории.
Раз в два года
Венеция затапливает художественный мир. На несколько месяцев сюда стекаются художники, кураторы, государственные деятели, коллекционеры, галерейщики, активисты и культурные чиновники — каждый со своим представлением, что именно сегодня следует считать современным искусством. Пока город переживает очередную acqua alta (наводнение, высокая вода), биеннале занимается схожей работой: распределяет потоки внимания, одни имена и темы поднимает над водой, другие — оставляет на мели. Здесь и сейчас она выстраивает художественную иерархию; спустя годы эта иерархия оформится в историю искусства. То, что сегодня кажется павильоном или кураторским выбором, завтра будет описано как «поворот», «поколение» или «новая география искусства».
Симптомы морской болезни
Венеция когда‑то изобрела почти идеальную международную выставочную модель. Теперь ей приходится жить в мире, который эту модель размножил до навязчивости. Биеннале процветают повсюду, и вопрос уже не в том, выживет ли Венеция. Это доказано историей. Гораздо интереснее другое: останется ли она главным арбитром? В теории и критике выставок за бумом конца XX века закрепилось выражение «биеннальная лихорадка». Если город хочет сорвать с себя ярлык провинциальности и с порога заявить о включенности в матрицы глобального капитала, строить классический музей для него долго и расточительно. Куда эффективнее запустить биеннале. Показателен кейс Узбекистана, с запуском биеннале в Бухаре (сентябрь 2025 года) и новым центром современного искусства ССА (открытие — в сентябре 2026 года).
Еще одно важное для искусствоведов понятие касается захватывающих масштабов биеннале. Еще в эссе об экспогигантизме арт-куратор Оквуи Энвезор назвал эту адаптацию искусства к мегавыставке biennale scale, лестницей биеннале. Речь идет о гигантомании всей блокбастерной индустрии выставок: от многомиллионных смет, страховок и глобальной контейнерной логистики до тотальных тем антропоцена и деколонизации. Каждая биеннале сама диктует жесткие институциональные условия, выковывая современный манифест художника под метраж своих выставочных залов.
Кто держит шлюзы?
Только издалека Венецианская биеннале выглядит одной огромной выставкой. Вблизи оказывается, что это скорее художественный парламент без общего правительства: главный куратор распоряжается Международной выставкой, государства самостоятельно управляют национальными павильонами, а вокруг них по городу поднимается разноцветная вода официальных и неофициальных проектов. Именно в устройстве этой системы ее странная устойчивость и все сегодняшние противоречия.
Биеннале производит не просто выставки; она магнетически притягивает взгляды. Подобно прибывающей воде, она затопляет окрестные пространства и на время превращает в единый пейзаж даже то, что создавалось совершенно автономно.
Эта сложная выставочная гидравлика выстраивалась больше века. В далеком 1895 году все начиналось без кураторского пафоса, с единой международной экспозиции, ориентированной на прямые продажи и академические конкурсы. С 1907 года событие обросло стационарными павильонами, превратив сады Джардини в архитектурный атлас геополитических амбиций. После бурного 1968‑го, когда протестующие атаковали биеннале как буржуазную ярмарку тщеславия, коммерческий отдел вывели за пределы институции, а систему наград упразднили; но в 1980‑е «Золотые львы» вернулись. А в 1999‑м мэтр арт-критики Харальд Зееман окончательно сформулировал уже знакомую нам структуру венецианской выставки: авторское высказывание звездного куратора плюс суверенный хор национальных представительств.