Прочь, личины… медвежьи!
Первый раз замечательный памятник русской литературы XVII века «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» я прочла в далёкие девяностые. И читая, наивно удивлялась тому, как сильно меняется со временем язык. Улыбку вызвали, помню, вот эти строки: «Пришли в село моё плясовые медведи с бубнами и с домрами, и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и хари и бубны изломал на поле один у многих, и медведей двух огромных отнял — одного зашиб, и он снова ожил, а другого отпустил в поле».
Даже в «переводе» (если можно так говорить о переложении с древнерусского) на современный язык описанная сцена выглядит странно: медведи — звери могучие, а священник с ними лихо расправляется… Бубны, конечно, можно изломать, но хари?.. И уж совсем непонятно, при чём здесь ревность…
Проще всего с двумя огромными плясовыми медведями, одного из которых Аввакум умудряется «зашибить» (к счастью, мишка «паки», то есть «снова», ожил). Медведи с бубнами да домрами, как можно понять из контекста, — это ряженые. Скоморохи! (Владимир Иванович Даль в своём словаре называет их также окрутниками, потому что они носили вывернутые мехом наружу шубы и шапки.) И чтоб прекратить богопротивное языческое безобразие, протопоп решил их изгнать, но, похоже, переусердствовал — «хари и бубны изломал».
Хари? Тут современный русский язык ставит взыскующим истины подножку, подсказывая грубые просторечия, которые становятся своего рода ложными друзьями переводчика. Ведь нам знакомы выражения «в бубен дать», «наварить в бубен», «начистить харю», которые означают: бить человека, нанося удары по лицу. В словарях тоже чаще всего обнаруживаем, что «харя» имеет основное значение, связанное с лицом и обликом.
Да и в литературных источниках достаточно подтверждений тому, что харя есть не что иное, как физиономия. Вспоминается, конечно же, рассказ Антона Павловича Чехова «Ванька» и письмо «На деревню дедушке» от девятилетнего Вани Жукова, который откровенно пишет о своём невесёлом житье «в людях»: «А на неделе хозяйка велела мне почистить селёдку, а я начал с хвоста, а она взяла селёдку и ейной мордой начала меня в харю тыкать».
С «жеманной харею» выступает перед гостями мартышка из басни Василия Андреевича Жуковского «Мартышка, показывающая китайские тени». Эти «китайские тени» — небольшие сценки, разыгрываемые с помощью теней, которые отбрасывали на транспарант движущиеся фигурки, — были популярным развлечением (первое упоминание о представлении театра теней в России датируется 1710 годом). Мартышка в басне забыла зажечь фонарь, и зрители увидели только темноту, неясные движения, а рассказы мартышки сочли выдумками. Впрочем, и сами «китайские тени» — это отнюдь не реалистичное действо: неестественные движения, размытые очертания, гротескные образы и сюжеты были призваны удивить, развеселить, поразить.