О генетике и генетиках
Рассказ от первого лица
Юрий Фёдорович Богданов — доктор биологических наук, профессор, крупнейший специалист по клеточной биологии, цитогенетике, молекулярной организации хромосом. И он — один из старейших сотрудников Института общей генетики РАН, два года назад отметил 90-летие. Основной предмет его исследований — мейоз, особый вид деления клетки, в результате которого образуются половые клетки. Именно Ю. Ф. Богданов впервые применил молекулярно-генетические методы для изучения этого процесса. Профессор Богданов был заместителем директора по научной работе Института молекулярной биологии АН СССР, а позже — Института общей генетики АН СССР (Института общей генетики им. Н. И. Вавилова РАН), где руководил лабораторией цитогенетики.
В беседе с Надеждой Маркиной Юрий Фёдорович Богданов рассказывает о своём научном пути, драматической судьбе в нашей стране науки генетики — от её идеологического разгрома на сессии ВАСХНИЛ в 1948 году до возрождения Вавиловского института и появления молекулярной генетики. Вспоминает учёных-генетиков, о судьбах которых написал книгу «Очерки о биологах второй половины XX века», вышедшую в 2012 году. Сегодня он работает над её продолжением.
— Юрий Фёдорович, почему, родившись в семье врачей, вы решили пойти не в медицину, а в науку?
— У меня было детское представление о медицине. Мои родители были хирургами, и я думал, что судьба всех врачей — по много часов стоять у операционного стола. К тому же, чтобы быть хирургом, нужны умелые руки, а мои школьные поделки не входили в число наилучших. Ну а сидеть в поликлинике — это совсем скучно. По-этому я решил, что врачом быть не смогу. А в 1950 году, когда я закончил девятый класс, состоялась Павловская сессия двух академий, к которой издали собрание сочинений Ивана Петровича Павлова. Я, как любознательный человек, прочитал эти тома, и больше всего меня заинтересовали рассуждения Павлова о мозге. Как в сером веществе мозга, которое состоит из клеток, рождается мысль? Это представлялось абсолютно мистической загадкой. Я решил, что хочу этим заниматься, и поступил на биолого-почвенный факультет МГУ, на кафедру физиологии человека и животных. Поскольку меня интересовал мозг, я пришёл к Леониду Викторовичу Крушинскому и стал заниматься экспериментами с крысами. Позже я решил, что путь к решению проблем мозга лежит через исследование более простых нервных систем, увлёкся физиологией беспозвоночных, и моя дипломная работа была сделана под руководством профессора Хачатура Седраковича Коштоянца. Но к моменту окончания университета я уже знал об отрицательной роли Коштоянца в судьбе отечественной биологии. В 1939 году его имя стояло первым под статьёй в газете «Правда», в которой Николай Константинович Кольцов, Лев Семёнович Берг и другие достойные люди клеймились как лжеучёные. Поэтому, имея возможность остаться у него работать, я решил, что этого делать не стоит.
— 1950-е годы, когда вы учились на биолого-почвенном факультете МГУ, были временем абсолютного разгула лысенковщины. Удавалось ли в университете получать какие-то знания о генетике, о наследственности живых организмов?
— Это было совершенно исключено. В рамках «мичуринской биологии» — пожалуйста. Но это был абсолютный сумбур. У нас читал лекции Ной Ильич Фейгенсон. Он прекрасно знал генетику, но как человек изощрённого ума умел устраивать кашу из понятий генетики и лысенковских представлений. Это называлось «критика корпускулярной теории наследственности».
— Но какими-то окольными путями можно было получить некое представление о генетике? Например, от каких-то преподавателей?
— Да, можно было. Например, курс низших растений нам читал Лев Иванович Курсанов. В этом курсе полагалось знать циклы развития водорослей и грибов. У них есть гаплоидное и диплоидное состояния — это уже генетические термины. Гаплоидное состояние подразумевает половинный набор хромосом. Значит, уже появлялось понятие о хромосомах, так? В курсе анатомии растений Даниил Александрович Транковский рассказывал нам, как происходит клеточное деление, митоз. Он упоминал об этом скупо, не распространялся, но в перерыве между лекциями, в коридоре, можно было с ним поговорить подробнее. Даниил Александрович, приложив палец к губам, объяснял, что митоз — это очень важно, потому что без него нет роста и развития, хотя об этом не полагается рассказывать. И мы понимали, что это запретная, но очень важная наука. Кроме того, рядом со старым зданием университета на Моховой улице был букинистический магазин, где я купил два довоенных учебника генетики. По этим учебникам можно было познакомиться с этой запретной наукой. И так делали и другие любознательные студенты.
А потом я познакомился с сёстрами Ляпуновыми, у которых дома был неформальный кружок, где изучали генетику под руководством настоящих генетиков. Организовал его их отец Алексей Андреевич Ляпунов, математик, который ещё до войны сотрудничал с вавиловским Институтом генетики. Этот кружок посещали заинтересованные студенты, хотя приглашали туда только доверенных людей, которые не будут об этом болтать. И всё же информация о кружке просочилась и его разгромили. Было указание партийного бюро провести собрание и исключить сестёр Ляпуновых из комсомола. Но это предложение на собрании не набрало большинства голосов, так что ограничились строгим выговором. Одна из сестёр, Наталья, потом стала моей женой.
Возникает вопрос, почему партийное бюро решило наказать сестёр Ляпуновых и заодно их отца за организацию кружка. Дело в том, что в конце 1955 года в Центральный комитет партии поступили письма, сначала от биологов, потом от физиков и математиков, которые сложились в «письмо трёхсот», — о необходимости отстранения Лысенко от руководства биологической наукой. Сталина уже не было в живых, началась оттепель, учёные осмелели и поняли, что надо спасать науку. ЦК поручил разобраться в этом вопросе биолого-почвенному факультету МГУ. А там генетиков фактически не осталось. Декан факультета Сергей Иванович Исаев, судя по всему, довольно порядочный человек, предметом особенно не владел. Была Куперман на кафедре дарвинизма, был Дворянкин, просто малообразованный человек, заведующий этой кафедрой. Им и было поручено разобраться с этим «письмом трёхсот». А тут оказалось, что прямо у них под носом существует какой-то студенческий кружок, которым руководит математик и привлекает уволенных с работы биологов. Ну вот они и решили наказать их за непослушание.
Тем временем в стенгазете «Советский биолог» появилась заметка о том, что студенты первого курса побывали у Лысенко, и были приведены выдержки из их беседы. Их нельзя было читать без смеха, потому что Лысенко повторял свои догмы, как одни виды могут порождать другие, как из пшеницы может получиться рожь, ну и ещё кое-какие его перлы там были. И возникла идея пригласить Лысенко на факультет с лекцией. Лекция собрала несколько сотен человек и произвела большой эффект — все увидели, насколько это человек малообразованный и малокультурный.
— Как предмет вашего научного интереса менялся от физиологии к генетике и цитологии?
— На кружке у Ляпуновых я впервые познакомился с Николаем Владимировичем Тимофеевым-Ресовским, нашим выдающимся генетиком, который в 1937 году отказался возвращаться из Германии в Советский Союз. До 1945 года он работал в Германии, во время Второй мировой войны помогал советским людям, угнанным на работу, остарбайтерам, доставал для них справки. А его сын за антифашистскую деятельность был арестован гестапо и погиб в концлагере. Но в 1945-м Тимофеева-Ресовского задержали советские власти, он отбывал срок «за измену Родине», сначала в лагере, потом на секретном объекте советского атомного проекта, где как генетик исследовал воздействие радиации на человека и природу. После освобождения работал на Урале. Когда Наташа Ляпунова стала моей женой, мы ездили на уральскую биостанцию Миассово к Тимофееву-Ресовскому, где проводились его знаменитые семинары. На них приезжали физики, математики, биологи — среди них генетики, цитологи, морфологи, и все обменивались знаниями в дружеской, неформальной обстановке.
После окончания университета я заинтересовался более общей теорией физиологии клетки и познакомился с сотрудниками физиолога Дмитрия Николаевича Насонова, который в Ленинграде организовал новый Институт цитологии. Это была хорошая точка роста науки — институт объединил цитологов, морфологов, физиологов, биохимиков, биофизиков, были там и генетики. Я попросился к Дмитрию Николаевичу в аспирантуру, и меня взяли. Пока я был аспирантом, сорбционная теория клеточной проницаемости, по которой я делал свою работу, потерпела фиаско. Надо было менять область исследования. К этому времени я уже наслушался лекций по генетике и оценил красоту науки о хромосомах. И увидев под микроскопом клеточное деление — митоз и мейоз, понял, что у меня склонность к морфологическому исследованию, и решил посвятить себя изучению хромосом.
— В своей книге вы очень тепло пишете про Институт цитологии, называете его интеллигентным институтом.
— Да, это действительно так. Насонов отбирал сотрудников по строгой рекомендации, так что мне пришлось пройти проверку, в том числе на то, насколько я порядочный человек. Работать в Институте цитологии было очень приятно, там был такой мягкий, ленинградский стиль руководства и творческая атмосфера. Много лет в институте сохранялись традиции, например, на Старый Новый год сотрудники устраивали спектакли для детей с музыкальным сопровождением — народ там подобрался творческий.
— На ваших глазах в стране постепенно возрождалась генетика. Очевидно, к этому побуждало и развитие радиационной биологии, потому что была необходимость исследовать воздействие радиации на живой организм?