«Мы живем во время неоконченного карнавала»
Как трикстеры и шуты захватили западную культуру: от Средневековья до Трампа
До 17 мая в Центре Вознесенского работает выставка «Король шутов и дураков», посвященная самому известному шуту Европы — Тилю Уленшпигелю. По совместительству он — бельгийский национальный герой, персонаж легенд, романов и фильмов, а также прародитель западной смеховой культуры. Алексей Свиридов поговорил с кураторами выставки Дмитрием Хворостовым и Сергеем Хачатуровым — о происхождении Уленшпигеля и его влиянии на современность.
Как появился Тиль Уленшпигель и откуда правильно отсчитывать его родословную?
Сергей Хачатуров: Годом рождения Тиля Уленшпигеля можно назвать 1515-й, когда вышел посвященный ему сборник историй и шванков — то, что сегодня назвали бы комиксами. Такие рассказики про Уленшпигеля — о его проделках на пространстве средневековой Европы.
Если говорить о его далеких предках, то тут можно вспомнить и средневековые карнавалы, и даже античные сатурналии — то есть все случаи перевернутого мира, которые опрокидывали существующий порядок вещей, иерархию и гегемонию правильности и космоса. И вот эти лейтмотивы мировой культуры и повлияли на появление нашего героя, который аккумулирует в себе многие качества и греческих божков-трикстеров, которые раздражали пантеон правильных и официальных богов Олимпа, и народных героев-трикстеров в традиционных культурах, как, например, в североамериканском племени виннебаго, где такой тип и появился.
Очень важен и сам момент — 1515 год, рубеж XV и XVI веков, когда произошел раскол, возникла трещина в мировоззрении: вдруг стало ясно, что весь мир может быть под колпаком шута — его захватила тотальная глупость человечества и цивилизации, которая сигнализировала о крахе идеи гуманизма. И неслучайно: пройдет еще 20 лет — и гуманизм, и высокие идеалы Ренессанса будут опрокинуты во многих сферах. В художественной это будет итальянский маньеризм и синхронное ему северное искусство: Нидерланды с Питером Брейгелем Старшим.
Те силы, что были в тени культуры высокого Возрождения, вдруг вышли на первый план и стали кривым зеркалом современного им горделивого художественного мира. Это были силы народной культуры, низовая культура крестьянства. И неслучайно апологию крестьянства мы можем прочитать у Эразма Роттердамского в «Похвале глупости», написанной примерно в то же время, увидеть во многих картинах Брейгеля Старшего, которого называли Мужицким, и много где еще.
И разумеется, Реформация: реформирование католической церкви, которое тогда происходило, во многом тоже зиждилось на юморе — на остранении высокой церковной культуры.
А уже впоследствии наследниками Тиля стали Гаргантюа и Пантагрюэль, придуманные Франсуа Рабле, Рейнеке-лис, который в царстве зверей творил те же бесчинства, что Уленшпигель в царстве людей. И все эти образы интересно запечатлены в истории искусства.
Дмитрий Хворостов: Возвращаясь к рубежу XV–XVI веков и появлению книги об Уленшпигеле, важно сказать о специфике самого Северного Возрождения. В отличие от итальянского Юга, который возрождал античные идеалы гармонии, формы и неоплатонической философии, Север обращался к совершенно иному источнику. Северное Возрождение, помимо ориентации на раннехристианскую культуру, искало опору в своей собственной, локальной традиции — в том числе в глубокой, во многом языческой и фольклорной подкладке североевропейской культуры.
Это была эпоха, когда низовая, народная картина мира начала обретать голос в большой культуре. То, что мы видим в визуальном искусстве того времени: обращение к демонологии и хтоническим образам у Иеронима Босха, скрупулезная фиксация крестьянского быта и визуализация народных пословиц у Питера Брейгеля, готический мистицизм Альбрехта Дюрера — все это формы проявления автохтонной памяти. Художники Севера не идеализировали человека по античному образцу, они принимали мир во всей его земной, гротескной и противоречивой телесности.
В этом контексте издание корпуса текстов о Тиле — абсолютно закономерный процесс. Уленшпигель — это органичное порождение этой североевропейской культурной почвы. Он не классический герой, а воплощение местной стихии, через которую народная, смеховая традиция окончательно зафиксировала себя в истории.
А какими, в таком случае, архетипическими чертами обладал Тиль?
Сергей: Его атрибуты — сова и зеркало, ведь его фамилия состоит из eule — «сова», и spiegel — «зеркало». И по большому счету «совиное зеркало» — это кривое зеркало глупости, или, можно сказать, кривое зеркало правды. Тут как раз дихотомия: «на зеркало нечего пенять, коли рожа крива» — так можно воспроизвести эту пословицу по-русски. Сова — это птица и мудрости, и глупости одновременно: в Средние века она защищает стоический идеал — об этом можно прочитать еще в псалмах Давида — и в то же время по ночам разоряет гнезда мелких птиц, боится света, что уже было синонимом греховности, и поэтому она нечистое создание. В то же время она — птица Минервы.
Перед нами то, что Делёз потом назовет «складчатой структурой мира»: она позволила Уленшпигелю быть и отпетым негодяем, и в то же время стимулировать мир становиться совершеннее своими проделками — тем, что он обнажал слабые места, связанные с чванством, с гордыней, с косностью, с закрытостью в собственном футляре или в коконе всевластия.
Люди из низкого сословия в то время действительно хотели большей гражданской свободы. И Тиль, который опрокидывал иерархии и отношения «слуга и господин», был их героем. Но при этом он не ведал добра и зла и был абсолютно как нарицательный персонаж, как трикстер — лишен идентичности героя, связанной с психологией, со сложным миропониманием.
Дмитрий: Когда мы анализируем Тиля с позиций современной философии, мы часто забываем, как его воспринимал первый читатель. Для бюргера или XVI века Тиль Уленшпигель не был ни борцом с иерархиями, ни воплощением «складчатой структуры мира». Для них он был просто дураком, а его поведение — это поведение стопроцентного идиота и маргинала.