Поздний СССР по-ирански
Насколько корректна аналогия между сегодняшним Ираном и закатом советской системы
Последняя волна протестов в Иране, похоже, сошла на нет. Улицы опустели, интернет частично вернулся, власти отчитались о «восстановлении порядка». Но ощущение развязки может оказаться обманчивым. Экономические перекосы никуда не делись, да и за фасадом теократии скрывается динамичное общество, раздираемое внутренними конфликтами между традицией и модернизацией, жестким идеологическим контролем и чаяниями молодежи.
На этом фоне американские корабли движутся к Персидскому заливу, Израиль демонстрирует готовность к силовым сценариям, а сам Иран балансирует между эволюцией и новым витком транзита власти. В этой ситуации хочется понять, что происходит внутри иранской системы — в элитах, в силовом блоке, в обществе. Где заканчивается устойчивость режима аятолл и начинается его инерция? Почему при внешне неплохих макроэкономических показателях протестует именно базар — социальная опора любой восточной власти? И насколько реальна угроза радикального передела всего ближневосточного баланса, если Иран действительно ослаб?
Об этом мы говорим с человеком, который много лет профессионально занимается Ближним Востоком. Наш собеседник — Михаил Маргелов, вице-президент Российского совета по международным делам, заведующий кафедрой Института стран Азии и Африки МГУ им. М. В. Ломоносова, в прошлом — специальный представитель президента России и председатель комитета Совета Федерации по международным делам на протяжении 14 лет.
Петр Скоробогатый: Раз на повестке сохраняются риски ударов США и Израиля по Ирану, давайте вначале определим, где во внешнеполитической системе координат Дональда Трампа находится Иран. Почему он сфокусирован на этой стране?
Михаил Маргелов: В системе мировосприятия Трампа Израиль, как сакральное место, занимает особую позицию, для него безопасность и существование этого государства — один из краеугольных камней. Исходя из того, что израильские политики на протяжении всего периода после Исламской революции 1979 года говорят, что Иран представляет экзистенциальную угрозу для Израиля, соответственно и Трамп ориентирован на то, чтобы максимально защитить это государство. Что, собственно, и было показано во время недавней двенадцатидневной войны, когда американцы включились, пусть, может быть, несколько картинно и не очень эффективно с военной точки зрения. Хотя они сбивали иранские ракеты, задействовав системы противовоздушной обороны, но для нанесения ракетного удара их самолеты летели из США 36 часов, заправляясь в воздухе, что было, скорее, похоже на военно-пиаровскую акцию.
Другое дело, что Дональд Трамп является ниспровергателем сложившихся за время после 1945 года традиций в мировой политике, главным, наверное, создателем того, что многие аналитики стали называть «стабильная нестабильность». В былые годы шел постоянный спор о том, что же приоритетно в международной политике — ценности или интересы. Сейчас Трамп ценности и интересы вообще сдвинул в сторону, на повестке дня — понятие выгоды.
Он довольно пластичен в том, что делает на практике, а потому легко и быстро отдрейфовал от призывов к протестовавшим в Иране выходить на улицы, захватывать государственные учреждения и заверений, что помощь близка, к тому, что просто-напросто забыл об этих заявлениях. Он сказал, что переговорил или вступил в контакт с арабскими и иранскими лидерами и самостоятельно, не под чьим-то влиянием, принял решение не наносить ударов по Ирану.
П. С.: Допускаете ли вы, что он изменит свою точку зрения?
М. М.: В случае с Дональдом Трампом можно допускать все, что угодно. Но еще раз говорю, для Трампа приоритетна выгода и еще раз выгода. И если его советники или какие-то люди с Ближнего Востока объяснят ему, что сейчас невыгодно уничтожать власть аятолл в Иране, то он будет действовать по этой схеме.
Но он изменит решение, если через какое-то время, может быть даже очень короткое, посчитает, что выгоднее, чтобы Большой Ближний Восток вернулся к ситуации до 1979 года, а главными гарантами американских интересов в этом регионе стали бы Израиль и Иран. Как это было при шахе, когда у иранцев и израильтян шла совместная работа над иранской ядерной программой, и много чего еще объединяло эти две страны. Я напомню, что во время Войны Судного дня в 1973 году Иран поддержал не арабские страны, а Израиль.
Защитники Ирана
Роберт Устян: Есть ли в США проиранское лобби, которое может отговорить Трампа от нанесения ударов по Ирану?
М. М.: Иранская диаспора в США велика, представительна, но это уже, что называется, второе поколение, люди, которые родились в США, американцы иранского происхождения. У них вряд ли есть какието затаенные симпатии к режиму аятолл. Их родители, уехав из Ирана в 1979-м, очень многое потеряли.
Принц Реза Пехлеви тоже живет в Соединенных Штатах. И вот он во время последней волны протестов как раз заявил о себе как о потенциальном лидере оппозиции. Пока это, скорее, такое знамя, у него нет никаких своих структур внутри Ирана. Он может лишь призывать из-за рубежа, встречаться с Уиткоффом, с кем-то еще в Вашингтоне.
Но, в принципе, появление принца как возможной консенсусной фигуры для оппозиционеров — это интересное явление, потому что, опять же, как говорят аналитики и как говорят те, кто следит за ситуацией в Иране изнутри Ирана, у протестующих сейчас главное ощущение, что «кто угодно, лишь бы не аятоллы». В этой ситуации экс-монарх, представитель экс правящего королевского дома, мог бы быть консенсусной фигурой.
П. С.: Насколько реально для него получить власть?
М. М.: Такие примеры в недавней истории были. В Афганистане представители бывшей правящей династии появлялись. Даже в Болгарии премьер-министром некоторое время был бывший царь. В свое время, когда мне доводилось заниматься Ливией в должности спецпредставителя президента России по Африке, я пытался подтянуть к процессу внутриливийского урегулирования принца Сенусси, потомка ливийского правящего дома. Я несколько раз приезжал в Рим (он проживал в Италии), но диалога не получилось: принц Сенусси не очень был готов стать политической фигурой, он выбрал для себя жизнь частного лица.
Здесь же принц Пехлеви заявил о себе как о потенциальной политической фигуре, причем разброс мнений о том, кем он мог бы стать в случае кардинальных перемен внутри Ирана, чрезвычайно широк: от лидера переходного периода до избранного президента, конституционного монарха или абсолютного монарха. В любом случае в глазах иранцев принц обладает легитимностью по крови, он представляет правящую династию, которая когда-то сделала Иран успешным, быстро модернизирующимся.
Характерно и то, что во время протестов появились флаги шахского Ирана с изображением льва и солнца, то есть с доисламскими символами. Режим аятолл на протяжении многих десятилетий отрицал доисламскую историю Ирана. Сасанидов, Ахеменидов, Ксеркса, Артаксеркса, Дария. Аятолла Хомейни сказал, что открылась новая эра, эра шиитского Ирана, и все остальное было если не перечеркнуто, то хорошо забыто.
П. С.: Об этой истории говорят, что она были вброшена извне.
М. М.: Если бы это было просто вброшено, это не было бы так активно поддержано протестующими на уровне символов. Я неспроста упомянул флаг шахского Ирана, в руках протестующих были и портреты принца Пехлеви. Мы это все видели на видео, пока не был отключен интернет. Значит, кто-то начал изготавливать эти флаги, портреты, вряд ли их сбросили с воздуха в контейнерах.
П. С.: В прошлом интервью «Моноклю» вы говорили, что разрушение Ирана никому не выгодно в регионе, да и в мире. Кто сегодня готов встать на защиту Ирана, кому это выгодно?
М. М.: Это и Саудовская Аравия, и Катар, и Оман, и Бахрейн, и Объединенные Арабские Эмираты, и Турция, в конце концов, да и Египет. Никому не нужен игрок, меняющий сложившийся баланс сил, который начиная с 1979 года в регионе худо-бедно структурировался. Если в ходе революции вдруг как черт из табакерки выскочил бы принц Реза, объявил о восстановлении многотысячелетней иранской монархии и стал бы крушить нынешнюю систему координат на Ближнем Востоке, это бы мало кому понравилось.