Мебель на своих условиях
Можно ли сегодня в России делать хорошую мебель? Разговор с Петром Сафиуллиным и Светланой Липкиной
Когда в 2022 году IKEA закрыла магазины в России, рынок лишился почти половины доступной и качественной мебели — образовалась дыра, которую нечем было закрыть в одночасье. Но у любой дыры есть обратная сторона: освободившееся место — это шанс, и у российских производителей появилась возможность, которой раньше просто не было: делать мебель для своего же рынка без оглядки на IKEA. Вопрос в том, использовали ли они этот шанс. Отчасти да: производство выросло, доля импорта сократилась. Но параллельно упали объемы в штуках. Больше трети россиян в конце 2023 года говорили: прежнего выбора им не хватает.
Мы решили спросить не бизнес-аналитиков, а тех, кто своими руками делает мебель в этой новой реальности: можно ли сегодня в России сделать по-настоящему хорошую мебель, и если да — то как?
Вход в профессию
— Как вы оказались именно в мебели, а не в другом направлении промышленного дизайна?
Петр Сафиуллин: Я потомственный архитектор, и мое детство прошло среди подрамников, отмывок, чертежей, топосъемок и архитектурных журналов. Во время учебы на архитектурном факультете я попал в Милан, на выставку Salone del Mobile. Увиденное так меня впечатлило, что мне непременно захотелось тоже создавать что-то подобное. Я стал изучать монографии дизайнеров и в целом думал, что мог бы заниматься не только мебелью, как это делал, например, Филипп Старк. Но все же мебель была ближе всего к архитектуре и понятнее всего. И мне нравилась мебель.
Светлана Липкина: На самом деле меня всегда интересовали не предметы. Меня интересовало, как люди через предметы организуют свою жизнь. Просто мебель оказалась самой реалистичной областью промышленного дизайна, на который я училась в Строгановском университете. Там я довольно быстро оказалась не только в мастерских своей кафедры, но и у мебельщиков, керамистов, стекольщиков. Реалистичные рендеры тогда были редкостью, зато нас постоянно заставляли что-то делать руками: макеты, прототипы, образцы.
— Что удивило вас в производстве, когда вы столкнулись с ним впервые, — то, чему не учили?
П. С.: Меня не учили ничему из того, с чем я столкнулся на производстве, я ведь не дизайнер. Поэтому все было удивительно, но больше всего, думаю, удивило в тот момент, что можно, не имея почти никакого парка станков, произвести предметы очень высокого качества. А второе — это непрерывность процесса производства. Если запустил, работаешь без остановки.
С. Л.: Мое первое профессиональное откровение было в том, что красивая картинка сама по себе мало что значит. В материальном мире любая идея очень быстро сталкивается с конструкцией и человеком, который будет этим пользоваться.
Второе откровение случилось уже после института, когда я работала над интерактивными научными экспонатами для Московского планетария и других проектов. Меня удивило, насколько мало решений принимается исключительно из-за дизайна и насколько много зависит от экономики, логистики, технологий, сроков и человеческого фактора. Тогда я впервые поняла, что предмет — это лишь вершина айсберга. Под ним находится огромная система решений, компромиссов и договоренностей, о которой дизайнеры редко говорят.
— Был ли момент, когда хотелось уйти из этой сферы? Если да, то что удержало?
П. С.: Да, постоянно такие моменты возникают, когда думаешь: «Все, пора завязывать». Удерживает, по большому счету, только осознание того, что в это дело вложено очень много времени и сил. Любое дело требует колоссальных вложений, прежде чем его по-настоящему удается освоить.
С. Л.: Сначала это даже пугало. Казалось, что дизайн постоянно проигрывает обстоятельствам. Но со временем появился азарт. Что-то вроде игры: смогу ли я собрать работающее решение из тех ресурсов, которые есть здесь и сейчас?
Производство и его реалии
— Можете описать типичную цепочку от эскиза до готового изделия на российском производстве — есть ли момент, где что-то идет не так?
П. С.: Типичную не могу описать — кажется, в России нет типичных производств, во всяком случае среди тех, кто занимается именно дизайном мебели. На любом этапе что-то может пойти не так, я постоянно сталкиваюсь с технологическими ограничениями. Вот как-то я ехал в поезде из Ижевска и под впечатлением от одного металлопроизводства решил придумать стул из металлических труб: думаю, если есть трубогибочный станок, то это легко реализуемо. Нарисовали, начертили, сделали 3D-модель, изготовили первый прототип вручную. Посидели, посмотрели, поправили чертежи. А дальше оказалось, что трубу так, как я хочу, согнуть на автомате невозможно — слишком много разных радиусов. Точнее, можно, но нужно заказывать много разной оснастки, а это довольно дорого. В общем, пока мы добились того, что нужно, прошло два года. Это постоянная оптимизация процесса. А в конце может случиться, что продукт не пошел.
С. Л.: Я обычно говорю, что проект начинается не с эскиза, а с ограничений. С бюджета, сроков, производства, ожиданий заказчика и еще десятка факторов, о которых никто не пишет в красивых кейсах. И чем раньше дизайнер перестает воспринимать их как помеху, тем интереснее становятся его решения. А хорошая мебель появляется там, где дизайнер, технолог и владелец производства умеют разговаривать друг с другом.
— Что изменилось в доступности материалов и комплектующих за последние два-три года?
П. С.: Существуют определенные позиции, в основном импортные, которые пришлось заменить, — это понятно. Светильники, например, мы прекратили производить, поскольку пластик, который использовался, перестали поставлять либо стали поставлять только большими партиями. Но для нашего производства я критических изменений не заметил. Все заменяемо.
— Есть ли российские производители материалов, которым вы доверяете? Или это всегда компромисс?
П. С.: Конечно есть. Я вообще не делю производителей по принципу «российские» и «те, кому я доверяю». Всегда всё проходит тест сначала, вне зависимости от страны производства. Компромисс существует не из-за страны производителя, а из-за соотношения цена — качество. Приходится думать о себестоимости.
— Где в России сегодня делают хорошую мебель — и что делает ее хорошей в ваших глазах?
П. С.: Много где: в Москве, Санкт-Петербурге, Самаре, Екатеринбурге, Казани, Волжске, Калининграде, Владивостоке. Брендов с большой предметной матрицей пока еще немного, а тех, кто производит самостоятельно, еще меньше, но все же ситуация сильно поменялась с того момента, когда начинали мы. Десять лет назад не существовало рынка российской авторской мебели. И пять лет назад тоже. Хорошая мебель, по-моему, это та, что будет жить дольше двадцати лет — я имею в виду ее производственную жизнь. Если предмет производят дольше двадцати лет и он пользуется спросом и любовью, его ставят в проекты дизайнеры и публикуют журналы. Если он живет какую-то свою жизнь, выходит в новых материалах или цветах — это хороший предмет. С другой стороны, у нас пока нет таких брендов, которые существуют более двадцати лет, с ассортиментной матрицей, так что нужно немного подождать, чтобы по-настоящему ответить на вопрос, где в России производят хорошую мебель.
Восемь имен рынка
Раз речь зашла о конкретных производствах — коротко о брендах, которые определяют сегодняшний ландшафт российской авторской мебели и о которых так или иначе говорят собеседники «Монокля».
Yaratam Design
Мебельный бренд и архитектурное бюро Петра Сафиуллина, основанное в Казани в 2014–2016 годах; серийное производство расположено в Волжске, где на арендованных площадях действующей мебельной фабрики над коллекциями работает около десяти-двенадцати мастеров. Название переводится с татарского как «люблю» — бренд подчеркнуто работает с региональной идентичностью Поволжья и с природными материалами: массивом дуба, ореха, ясеня, в последние годы с акацией. В 2018 году Yaratam показывали на Maison & Objet в Париже, а стеллаж «45°» победил в конкурсе «Придумано и сделано в России».