Когда Бог молчит
Почему успех, деньги и признание не способны заглушить тоску человеческой души и в чем главное таинство веры
Современный человек живет в эпоху беспрецедентного доступа к информации. Бесконечный поток уведомлений, новостей и задач создает иллюзию движения. За доли секунды можно получить ответ практически на любой вопрос — от устройства Вселенной до стоимости акций. Время «ускоряется» с такой силой, что многие не успевают ни жить, ни осмыслить то, что с ними происходит.
Но есть вопросы, на которые интернет и нейросети не отвечают. Где проходит граница между свободой человека и волей Бога? Почему страдают дети? Что важнее — справедливость или милосердие? Именно сегодня, когда мир сотрясают войны, а старые ориентиры рушатся на глазах, разговор о вере становится все более востребованным. Возможно, именно этим можно объяснить данные ВЦИОМ о беспрецедентном росте числа православных среди молодежи 18–24 лет в России за последние четыре года — с 25 до 45%.
Наш сегодняшний собеседник — Александр Сатомский, настоятель храма Богоявления города Ярославля, преподаватель Ярославского государственного педагогического университета и Ярославской духовной семинарии, спикер подкаста «Забытый Завет». Отец Александр не предлагает готовых утешительных формул и не прячется за церковными штампами. Он говорит прямо о самом болезненном: о молчании Бога в ответ на страдания, о цене свободы и о том, почему любовь никогда не бывает абстрактной.
— Давайте начнем с определений. Что лично вы вкладываете в слово «вера»?
— У апостола Павла есть общее место о том, что вера — это уверенность в вещах невидимых. Прежде чем появляется уверенность, нам необходим опыт этих невидимых вещей.
Другой аспект. Вера зиждется на волевом акте. То есть она есть некий осмысленный шаг. Вера — добродетель воли, но волевой шаг совершается в ответ на что-то. Всякий человек, имеющий веру, отвечает на обращенный к нему призыв. Если мы говорим о христианской вере, здесь мы можем конкретизировать: Бог ищет спасения каждого конкретного человека. Это и есть призыв.
Мы привыкли к общим рассуждениям, но принципиально важно понимать, что разговор о спасении — это разговор, обращенный к одному человеку. Евангелие иллюстрирует это идеально, когда Христос говорит о потерянной овце: девяносто девять спокойно оставлены в безопасном месте, а сотую он пойдет искать, покуда не найдет.
Поэтому разговор о вере для меня — это разговор о религиозном призвании. Бог стучится в двери каждого сердца, и услышавший стук волен распорядиться им по-своему. Дальше вопрос нашего выбора, нашей свободы, волевого акта. Добродетелью является правильное распоряжение этой свободой.
— Какой для вас главный критерий верующего человека?
— Здесь я апеллирую к Священному Писанию: Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге. Но здесь нужно важное уточнение. Наша культура девальвировала огромный объем значимых терминов, и любовь попадает в первую пятерку таковых. Легко согласиться с тезисом, что пребывающий в любви пребывает в Боге, и вот раз я пребываю в любви ко всей Вселенной — значит, я в Боге. Но христианство по этому поводу показательно: разговор об абстрактной любви никогда не ведется. Это всегда разговор о любви предельно конкретной. Тот же Иоанн Богослов, который говорит, что Бог есть любовь, напоминает: невозможно любить Бога, которого ты не видишь, ненавидя ближнего, который всегда рядом с тобой.
Для меня очевидно, что разговор о верующем человеке — это разговор о человеке, который способен к любви и обнаруживает ее вокруг себя. Как у Серафима Саровского: спасись ты, и вокруг тебя спасутся тысячи. Когда божественная благодать находит сосуд, который может или хочет ее вместить, она изольется в него и обильно перельется через край, давая приобщиться через это опосредование многим. Поэтому разговор о верующем для меня параллелен разговору о любящем. Это соотнесенные величины.
— Можете привести пример такой христианской любви?
— У архимандрита Павла Груздева, исповедника веры двадцатого века, есть бытовая зарисовка. Раннее утро, хлебный ларек, огромная очередь. Открывается дверь, выходит продавщица и говорит: «Хлеба на семьдесят человек. Больше не стойте». А где-то за сотым человеком стоит мама с тремя маленькими детьми. Они жмутся к ней, стоят с раннего утра: «Ну мама, поедим хлебушка». Я вижу, как из головы очереди выходит человек, стоявший пятым или шестым, подходит к ней, берет за руку и ведет на свое место. Она: «А как же? Да что вы?» — понимает, что он сегодня хлеб не получит. Он говорит: «Стой где поставили» — разворачивается и уходит. Отец Павел добавляет важную ремарку: «Вот такого человека Царствие Божие».
— Христиане часто повторяют, что «Господь есть любовь». А как вы понимаете эту фразу?
— Это сложнокомпонентная вещь, включающая как минимум две составляющие. С одной стороны, Бог ищет нам благо — он хочет нам хорошего больше, чем мы сами. Но с другой стороны, он уважает нашу свободу. И любовь двухкомпонентна: она ищет любимому блага и не делает это поверх него. Любовь не причиняет добро, она готова к добру.
Бог в нашей жизни, ведя нас к спасению, сталкивается с нашим сопротивлением. Великое дело, если с течением времени — через жизненный опыт, не на чужих книжках — мы доверимся Богу, приняв, что Он благ. Закрыв глаза, падаем назад в Его объятия, зная, что нас там поймают. Нас там точно поймают. Но часто страшно до последнего, даже когда долгий личный опыт не научает нас этому факту.
А в итоге придется научиться, потому что мир, лежащий во зле, предполагает только такой сценарий выхода. Не Бог заузил горлышко — увы, миробытие заужено так, что иногда только через радикальный акт доверия Богу, падая, мы выходим из фатальной ситуации, теряя себя, но на самом деле находим, сохраняем и умножаем. Но если я глаза не закрываю и назад не откидываюсь, меня никто не поймает. Эта корреляция желания блага и принятия свободы характеризует любовь.
— Не могу не задать вечный вопрос, который постоянно ставят атеисты: если Господь есть любовь, почему страдают невинные? Почему умирают дети?
— Я считаю неправильным соваться в чужую боль с объяснительной концепцией, а самому себе я объясняю: узел христианского мировоззрения — Иисус Христос. В его примере мы имеем ответ на этот вопрос.
Христос — парадоксальный Бог: он приходит явить славу Царства Божия и делает это в предельном бессилии. Он рождается в вифлеемских яслях — кормушке для скота, в захолустье, о котором житель Римской империи не знал. Он заканчивает жизнь на кресте — самая позорная и мучительная казнь, которая существовала еще три столетия. Апостол Павел говорит: проповедь о Кресте — для одних соблазн, для других безумие. Бог-Творец, имеющий силы, не может так действовать. Так не бывает.
Сценарий с Содомом и Гоморрой или потопом — действие с позиции сильного. А здесь Бог входит в позицию предельно слабого и побеждает. Христос победил смерть, не уничтожив ее, а приняв и войдя внутрь. Человечество бежало от смерти, Христос пошел ей навстречу и уничтожил ее.
Есть стихотворение Тимура Кибирова: короткий разговор папы с сыном, как это выглядит у нас: «А наш-то на ослике цок да цок навстречу страшной смерти своей. На встречу со смертью твоей и моей. Не плачь, она от Него не уйдет, никуда не спрятаться ей». Так и вышло. Разговор о страдании — это разговор о Боге, который свидетельствует о победе изнутри страдания.
Важно отметить: это не нормализует страдание, это не призыв больше страдать, чтобы быть ближе к Богу.
Вечный поиск
— В одном из интервью вы сказали: «Врожденное чувство человеческой души — это поиск своего Творца. Душа тоскует, как ребенок по родителю. Если обстоятельства заглушают эту тоску, наступит момент, когда она о себе заявит». Есть ли у вас набор маркеров того, что душа ищет именно Творца?
— Маркер очевиден: мы не успокаиваемся ни в чем. Например, человек думает: «Двадцать миллионов рублей закроют все мои нужды, и я начну жить долго и счастливо». Но статистика голосует против: среди тех, у кого есть и двадцать, и тридцать, и пятьдесят миллионов, счастливых и несчастных примерно столько же, сколько среди зарабатывающих двадцать или пятьдесят тысяч рублей.
Успокоенность не приходит с достижением любой поставленной цели. Или, например, возьмем самореализацию: «Когда мои работы будут выставляться в таком-то музее, я пойму, что состоялся». Но где бы человек ни выставлялся, он продолжает искать движения вперед. Отцы Церкви тонко заметили: это движение свойственно нам природно.
У Блаженного Августина есть мысль: «Для себя создал Ты нас, Господи, и не знает покоя сердце наше ни в чем, пока не успокоится в Тебе». Этот постоянный поиск и неудовлетворенность происходят оттого, что создавший нас Бог бесконечен. Только с ним можно войти в коммуникацию, в которой находишься и не исчерпываешь ее.