Африка в спирали развития
Нам стоит смотреть на Африку не просто как на потенциальный рынок, а как на пространство для сотрудничества, считает вице-президент РСМД Михаил Маргелов
С Михаилом Маргеловым, вице-президентом Российского совета по международным делам, мы встречались накануне саммита «Россия — Африка». Я искала подтверждение мысли, что Африка готова к полноценной индустриализации — в противовес прежней модели развития в качестве сырьевого придатка западных экономик. Меня также интересовал вопрос, насколько плотными могут быть связи России с этим континентом. Как всегда в случае беседы с господином Маргеловым, я получила более сложную картину мира. Например, он рассказал, что период деколонизации ознаменовался экономическим откатом из-за нового положения элит и их конкуренции. И что только сейчас элиты стали национально ориентированными. И насколько важны образовательные связи для выстраивания длинных отношений.
— Я правильно понимаю, что вы долго занимались Африкой?
— Да. Я довольно долго занимался Африкой как специальный представитель президента России: сначала по Судану, затем по сотрудничеству со странами Африки. Это было с 2008 по 2014 год.
— И ваше детство тоже прошло в Африке?
— Да, в Северной Африке. Мне не было трех лет, когда меня привезли в Тунис. С 1967 по 1977 год, с коротким перерывом, я практически десять лет жил и рос в Африке с родителями.
— То есть вы ее очень хорошо знаете?
— Я ее чувствую.
— Тогда первый вопрос. Сейчас часто говорят, что Африка быстро растет, что там молодое население и это последний регион, который еще не освоен другими странами. При этом Африка бедна и очень многообразна. Насколько Африка сегодня готова к экономическому развитию?
— Африка не просто готова к экономическому развитию, она уже находится в этом процессе, причем развивается довольно бурно, не спрашивая нас об этом. Она не сидит и не ждет, когда мы поманим ее пальцем, предложим помощь и покажем направление. Африканские страны довольно успешно развиваются сами, причем многовекторно и многообразно. Нельзя сказать, что север богат, а юг депрессивен, как, например, традиционно говорили об Италии. Экономически развиваются и север, и юг; в центральной части континента ситуация бывает разной.
Например, Марокко, которое у многих из нас по-прежнему ассоциируется прежде всего с апельсинами, занимает в Африке второе место по производству автомобилей после ЮАР. Это удивляет. Когда мы читаем, что этап «Формулы-1» пройдет в Кигали, столице Руанды, многие тоже удивляются. То, что на самом деле происходит в Руанде после геноцида и страшных лет кровопролития, редко попадает на экраны наших телевизоров и компьютеров. Или мы узнаем, что в Уганде делают собственный электромобиль — не собирают китайский из готовых деталей, а производят свой. И снова удивляемся, забывая, что Уганда — это не только чай, кофе и сельское хозяйство, но и довольно развитая промышленность.
— Когда это произошло? Я недавно разговаривала с Галли Монастыревой: она занимается Центральной Африкой и описывала совсем другую картину. Когда начался переход от слабого развития к более энергичному, о котором вы говорите?
— Экономическое и социальное развитие Африки шло всегда. Как и многое в мире, оно движется по спирали: иногда вверх, а иногда вниз. Если на водопаде Виктория в Зимбабве зайти в старый английский отель, пожалуй, можно увидеть плакат времен Второй мировой войны: «Колонии помогают Великобритании побеждать нацизм». В те годы Африка кормила себя и метрополии, поставляла сырье и солдат. А потом мы узнали выражение «голод в Африке». Куда все это делось? Неужели все съели или колонизаторы все увезли с собой? Нет.
Когда рухнула мировая колониальная система, как говорили в советские годы, произошло это, вопреки одному из советских мифов, вовсе не под нажимом Коминтерна или коммунистических партий, которых тогда в Африке просто не было. Она рухнула в том числе потому, что Соединенные Штаты понимали: после Второй мировой войны американскому бизнесу нужны новые рынки сбыта. А для этого нужны не колонии, а развивающиеся независимые государства. В то же время метрополии поняли, что после войны содержать колонии стало невыгодно.
В первую очередь это относится к Великобритании, которая сама завершила свой проект под названием «Колониальная империя». Франция уходила из Африки тяжелее и болезненнее, прежде всего из-за Алжирской войны: Алжир для нее отличался и по восприятию, и даже по географическому положению от Мадагаскара, с которым было значительно легче расстаться. Португалия долго и трудно, до середины 1970-х годов, уходила из Африки через колониальные войны на островах Зеленого Мыса, в Анголе и Мозамбике. Испания довольно быстро ушла из своей единственной колонии — Экваториальной Гвинеи, оставив за собой территории, которые считает исконно испанскими: Сеуту и Мелилью на марокканском побережье, Канарские острова. Ранее под ее контролем была и Западная Сахара. Марокканцы с этим не согласны и периодически напоминают об этом испанцам. Бельгия уходила из Конго через войну и кровь.
— То есть, если я правильно понимаю, деколонизация привела к падению уровня экономического развития?
— Да. Падение уровня жизни и экономического развития было связано прежде всего с тем, что получившие независимость бывшие колонии были сырьевыми придатками. Промышленность находилась в основном на Британских островах, а из Африки вывозили сырье. Когда страны получили независимость, сырье осталось, но куда его сбывать? Казалось бы, туда же. Однако тот же хлопок оказалось выгодно покупать не только в Египте, но и в Соединенных Штатах. Американцам, в свою очередь, было интересно продавать свой хлопок в Европу.
Переход от статуса сырьевого придатка к индустриализации и созданию собственной промышленности многие африканские страны проходили очень тяжело, причем прежде всего по политическим причинам.
Новая политическая элита в одних странах выросла из колониальных чиновников, в других — из офицеров. По происхождению эти люди принадлежали своим странам, ставшим независимыми государствами, но по образованию, языку и культуре были частью бывших метрополий. Эта элита начала расправлять плечи и осознавать новую идентичность. При этом рядом с ней существовала другая элита, которую прежде в значительной степени подавляли: племенные вожди, религиозные круги и представители так называемой компрадорской буржуазии — экономические игроки, успешно сосуществовавшие с хозяйством метрополий.
После обретения независимости перед ними открылись новые возможности на родине. Нужно было решить, вкладываться ли в индустриализацию, требующую времени и денег, создавать собственную промышленность или стремиться к быстрым доходам. Во втором случае логика проста: получили золотой прииск, быстро продали золото, а дальше хоть трава не расти. О рекультивации земель и подготовке кадров при таком подходе не думают; добыча и переработка остаются примитивными. Таких примеров много.
Вы упомянули специалиста по Центральной Африке, которая довольно пессимистично оценивает происходящее там. Я вынужден с ней согласиться. Страны Сахеля и прилегающие территории находятся в тяжелом экономическом положении. Золото, алмазы и другие полезные ископаемые стали для них тяжким грузом. Эти ресурсы легко добывать и продавать.