Я нетрадиционный традиционалист
Современный мир с точки зрения русского интеллектуала. Александр Чанцев в гостях у «Монокля»
Имя прозаика, критика, эссеиста и японоведа Александра Чанцева не очень хорошо известно широкой публике. Лауреат доброго десятка звонких литературных премий (Андрея Белого, «Неистовый Виссарион», премий журналов «Новый мир» и «Дружба народов», и это далеко не все), автор десяти книг и более 300 публикаций в российской и зарубежной периодике ведет довольно замкнутую жизнь, хоть и не прячется «напоказ», как Пелевин или Бэнкси.
Чанцев представляет тот вид культуры, которая никогда не умела и, по счастью, никогда не научится играть во все виды маркетинговых игр популярности. Он свободен от партийных и клановых приоритетов, он избегает споров, не участвует в яростных столкновениях блогеров. С такой позицией рассчитывать на «имя» трудно. Но каждый, кто прочитал хоть одну его книгу или поговорил с ним, может рассчитывать на ту высокую нормальность и ясность, которую дает только настоящая большая культура.
Чанцев из тех стражей-невидимок, что сохраняют мерцающий в темноте свет. Такие были всегда и, дай бог, останутся. Жаль только, что их всегда было очень мало. А ведь это голос того правильно воспитанного духа, который только и может спасти человека.
Недавно в издательстве «Пальмира» вышел в свет второй том его большого проекта «В какой-то детской стране». Это эссе о современной литературе, музыке и культуре. Редакция «Монокля» поговорила с автором о том, как он чувствует себя во время геополитических и культурных кризисов.
— Япония — это страна вашего профессионального интереса. Как вас изменил японский опыт? Как вы применяете его в русском контексте?
— Очень важен вообще опыт другого, совершенно иных обыкновений. Раньше же слали дворянских детей и подмастерьев учиться в других странах или просто путешествовать несколько лет. Таким потрясающим опытом для меня и была стажировка в буддийском университете. 1999 год — тогда Япония была совсем инопланетно иной, а знаний о ней было мало, не как сейчас, когда все уже на сакуру, как по грибы, съездили. Это, повторю, было просто хорошим опытом, что все может быть иным, люди — другими.
Мне очень нравится японская тщательность, доходящая, на наш взгляд, до занудства, избыточная даже точность в планировании. Близка и японская манера диалога, вообще коммуникативная модель. Да, многое не говорится прямо, приходится считывать контекст и невербальные знаки, но и за грудки никто не хватает, топором правду-матку не рубит так, что только щепки летят. Неприличны вообще физические прикосновения, манера смотреть глаза в глаза и в душу залезать. Это сейчас — про «личные границы» — пришло и к нам, но в другом, искаженном виде, и дорогой не прямой, а через Запад, как те же суши.
Ловлю себя на том, что и в русском избегаю личных местоимений (не в ходу в японском), а сказуемое, как при японском порядке слов в предложении, норовлю в конец запрятать. Наши предложения начинаются, условно говоря, с декларативного и громкого «я пришел!», а японские строятся так: недостойный ваш слуга посмел явиться и явно помешать, за что и просит нижайше прощения. Хорошо это или плохо, а истина тут где-то посредине, во взаимообогащении культур явно.
Идеи и симуляции
— Вы много пишете о современной литературе. И почти каждый раз после ваших статей я думаю, что читать эти удивительные произведения не буду. Почему возникает ощущение, что все эти книги написаны не о реальной жизни, а о каких-то фантомах интеллекта, оторванного от человека? Девятнадцатый век пришел к выводу, что нельзя переступать границу греха, мне отмщение и аз воздам. Но двадцатый век, похоже, это чувство границы утратил. И мечется в безвоздушном пространстве свободы без Бога и без человека. Что вы думаете об этом?
— Решение не читать какую-либо книгу после рецензии совершенно нормально. Критик познакомил, читатель сберег свое время — задача почти выполнена. Интеллект же действительно давно оторвался и убежал вперед. Вот скоро человечество вообще машинный интеллект введет.
Интеллект давно отключен от духа, поэтому да, существует сам по себе. Недаром вокруг сплошные образы и метафоры подобного — то голова профессора Доуэля, то экспонаты в виде частей мертвого тела, то «Матрица» с разъемом для подключения в сети. Та же современная классическая музыка. Крайне мало кто напишет действительно прочувствованную вещь, как Шнитке или Губайдулина, но очень многие — такую продуманную, умственную вещь, которая требует объяснения многой специальной лексикой, воздействует исключительно на мозг, но не на то, что ниже его в теле расположено.
Этого много и в современной поэзии, и визуальном искусстве. Такие произведения вроде бы хороши, достойны, на приличном уровне созданы, но за ними никакой потайной дверцы в дальние таинственные чертоги нет, это исключительно симулятивная вещь в себе. Известно же о разных трактовках «Черного квадрата». То ли это лишь точка посреди исходящего окрест белого света, то ли средоточие поглощающей все энтропийной, смертной тьмы, икона или антиикона.
Но мы живем в этом нарушенном, извращенном, почти погубленном мире. Это та ситуация, в которой мы находимся и из которой очень вряд ли найдем в ближайшем будущем выход. Поэтому я пишу об этих идеях. Врага ведь как минимум надо знать в лицо и понимать, что таится за его маской.
— Есть русская традиция интеллигентности и западная традиция интеллектуальности. В чем разница? Себя к какой вы причисляете? Существуют ли в современной России эти практики?
— Меня, например, называют интеллектуалом (недавно даже публичным интеллектуалом назвали, что может даже и не очень прилично звучать, если воспринимать не как кальку с английского, а из логики русского языка). Называют так потому, что я часто пишу про сложные книги, да и пишу не очень просто (действительно не люблю упрощать, объяснять и разжевывать).
Получается, что одной лишь сложной лексики достаточно, чтобы получить ярлык на интеллектуальное правление, внешнего оказывается достаточно. А его, конечно же, недостаточно. Вот и развелись у нас интеллектуалы в изрядном количестве. А интеллигенты почти вымерли. Под влиянием, видимо, той среды, когда для статуса интеллектуала достаточно употреблять сложные и модные, желательно еще и заимствованные или криво построенные слова, определенный срез лексики. В интеллигенты же принимают как в очень закрытый клуб, даруют это звание, как рыцарям. И, думается мне, настоящие интеллигенты есть во всех странах, а сравнивать и меряться чем-то они себе, скорее всего, не позволят.
— Читая «Радугу тяготения» Пинчона, я была удивлена тем, что десятки сотрудников английских спецслужб времен Второй мировой войны в романе имеют блестящее гуманитарное образование. Это специалисты по Чосеру, по барочной музыке. И, видимо, это не фантазия автора. Не так давно в США похоронили одного магистра искусств — Генри Киссинджера. Но в России тысячи выпускников гуманитарных факультетов ведут жалкое существование. Что мог бы дать интеллектуал-гуманитарий стране?