«Кто прошлое только помнит — рискует застрять в нем, но кто его забывает — обречен повторить ту же ошибку»
Топ-менеджер «Роснано» о возврате активов, исправлении ошибок и трансформации группы
Последнее время компания «Роснано» фигурирует в судебных сводках чаще, чем в деловых новостях. О том, где проходит граница между риском и ущербом, почему компания почти три года пыталась урегулировать проблемные истории без жесткого сценария — и когда эта фаза должна закончиться,— в интервью „Ъ“ рассказал управляющий директор «Роснано» по корпоративной защите Михаил Маричев.
— Почему «Роснано» сегодня чаще обсуждают в связи с судами, а не с инвестициями?
— Потому что мы вошли в компанию в момент, когда двигаться вперед стало невозможным без разбора прошлого. Сначала нужно было вернуть управляемость, а уже потом — право говорить о будущем. Если этого не сделать, любая новая повестка будет просто красивой упаковкой поверх старых проблем.
— Это выглядит как запоздалая война с предшественниками…
— Однозначно нет. Война с прошлым — это когда прошлое становится самоцелью. У нас другая задача: разбирать последствия прежних решений, эффект которых компания и государство ощущают до сих пор. И здесь принцип простой: кто прошлое только помнит — рискует застрять в нем, но кто его забывает — обречен повторить ту же ошибку.
— Но вы не начали с тотальной юридической атаки. Почему?
— Потому что мы с самого начала исходили из более сложной картины. Работа по восстановлению была начата сразу, просто сейчас часть предпринятых шагов вышла в плоскость публичных разбирательств. В прошлом были не только перекосы, но и сильные идеи, технологические заделы, живые проекты, компетенции. Их нельзя перечеркнуть одной оценкой. И почти три года мы учитывали, что значительная часть проблем — это не обязательно злой умысел, а ошибочные управленческие допущения, которые еще можно исправить без жесткого сценария.
— То есть почти три года вы пытались договориться?
— Да. Это важный момент, который редко попадает в публичную плоскость. Мы не исходили из того, что каждая такая история автоматически уголовная. Во многих историях до последнего предлагался конструктивный путь: вернуть актив, передать контроль, компенсировать ущерб, раскрыть документы, помочь восстановить утраченный контур. Но если подтверждался злой умысел, тогда уголовно-правовой сценарий становился неизбежным.
— Где для вас проходит граница между обычным предпринимательским риском и тем, за что уже нужно спрашивать?
— Риск — это когда проект может не получиться, но решение подготовлено добросовестно, контроль выстроен, а интерес компании защищен. Проблема начинается там, где риском прикрываются корыстные цели: когда структура сделки изначально перекошена, когда значимая часть стоимости и контроля уходит вовне, а убыток остается инвестору — в нашем случае государству. Вот это уже не история про «не получилось», а история про неотвратимость ответственности.
— Если совсем упростить, в чем был повторяющийся дефект части старых сделок?
— В ряде проектов воспроизводилась одна и та же логика. Государственная компания входила в проект на самой рискованной, венчурной стадии, брала на себя ранний технологический и рыночный риск, за свой счет исправляла допущенные ошибки, помогала формировать рынок и структурировала инвестиции. Это как раз нормальная роль института развития. Однако в отдельных случаях проект изначально не был нацелен на полноценное завершение, а значимая часть средств выводилась, в том числе за рубеж. Кроме этого, результатом некоторых таких историй становился отказ от российских научных школ в пользу устаревших западных технологий.