Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Владислав Ветров: «Счастье, как мы все понимаем, это удовольствие без раскаяния»
«Именно у Иннокентия Михайловича Смоктуновского я в первый раз увидел, как выглядит вовлеченность в профессию. Он следил за тем, как идет спектакль, из-за кулис, как болельщик за футбольным матчем. Смоктуновский «крестил» меня на актерский путь еще в Таганроге. Он был удивительно терпелив к тому, что я, молодой и навязчивый, постоянно крутился рядом. Сказал мне тогда: «Владик, избавь тебя Бог от водки и разврата. Собирай вокруг себя только хороших людей». Я до сих пор провожу этот «аудит» своего окружения».
— Владислав Владимирович, вы установили рекорд в нескольких направлениях: в одном фильме снимались 15 лет, никогда не были в отпуске...
— Да, картина Марлена Хуциева «Невечерняя» снималась 15 лет — с 2003 по 2018 год. Фильм задумывался как диалог — встреча на экране двух великих русских писателей, Льва Толстого и Антона Чехова. Процесс затянулся по разным причинам. К сожалению, режиссер ушел из жизни в 2019 году, официальной премьеры не было до сих пор.
А насчет отпусков... Если неделю ничего не делаю, меня начинает атаковать тревожность. Наверное, это уже вопрос к психологам. Мне кажется, что если я остановлюсь, то навсегда опоздаю.
— Но ваш самый интригующий рекорд — вы стали народным артистом РФ, не имея профильного актерского образования. Как жили с этим «самозванством»? И что ощущали, когда получили звание?
— Я благодарен Галине Борисовне Волчек за то, что она сочла это возможным, отметила меня и подала соответствующие документы на звание. Когда я его получил, старался событие не афишировать, не было никаких застолий, празднований, чествований. Нескромно как-то.
А насчет «самозванца»... Этот синдром может возникнуть и со званием, и с красным дипломом в кармане. Когда ты приходишь в сложившийся коллектив, тебе нужно доказывать все с нуля. Но звание не спасает, если нет вовлеченности. Знаете, я иногда пытаюсь принять участие в молодых актерах из регионов. Бывает, слышу от них: «Ну тебе хорошо говорить. У тебя все получилось...» Ты отвечаешь: «Старичок, у тебя хоть есть «ксива». Ты можешь ее показать! А у меня ничего не было. И ты сейчас смеешь говорить, что каким-то образом у меня сложилось все просто и легко, а тебе надо создавать определенные условия?»
У меня не было театрального вуза, общих знакомых, поэтому я всегда руководствовался принципом из песни Высоцкого: «Не судьба меня манила и не золотая жила, а упорная моя кость и природная моя злость». Когда я ловлю себя на том, что трушу, сомневаюсь или пытаюсь соответствовать чьему-то мнению, меня берет эта спасительная злость.
— Это она толкала вас уходить из провинциальных театров, хлопая дверью?
— Не могу терпеть, когда меня ставят в униженное, плебейское положение. Я был резок, попадал на штрафы, но это свойственно молодости и неправильному образу жизни, с ней связанному.
Одному режиссеру теперь уже западной страны я написал резкие вещи в письме, дабы не забыть произнести их устно. Написал и потом подтвердил: «Чтобы иметь свой театр, надо иметь хоть какое-то подобие художественной идеи». А в другом театре проработал всего три дня. Главный режиссер позволил себе сказать при мне: «А вот идет наш легкотрудник». Я в оскорбительной форме ответил, что не уважаю его, и подписал заявление об уходе.
В то время актеры редко уходили из театров. Когда так сделал Сергей Каюмович Шакуров, о нем говорила вся Москва: «Как он мог уйти? На что он будет жить?» Сейчас это вещь естественная, артисты ищут проекты, где им интересно, можно выбирать. Но «Современник» для меня долго был «портом приписки».
— А были случаи вашего непослушания режиссерам?
— Я очень обязательный артист, по крайней мере пытаюсь.
Анджей Вайда ставил в «Современнике» «Бесов». Он искал исполнителя роли Ставрогина по всей Москве. Кастинг был очень тяжелым, я оказался на нем одним из последних по предложению Галины Борисовны Волчек. И Вайда меня утвердил.
Он мне сказал так: «Играй человека из другого спектакля, желательно из Беккета». Выбелил мне лицо, зачесал волосы назад. Я ходил и разговаривал дурным голосом.
Я не мог этого понять и принять, но воли на то, чтобы положить этому конец, у меня не было. После того как он уехал, я все поменял, стал заниматься диалогами и партнерами. И только тогда получил отклик зала. А до этого пресса была просто абсолютно разгромная, но, я думаю, справедливая.
— Ваш приход в профессиональный театр, первая главная роль в телесериале «Дым», попадание в московский «Современник» — это ведь цепь невероятных случайностей!
— Это не случайности. То, чем ты заряжен с утра, считывают окружающие люди. Из этого складываются твои поступки и ситуации. Первоначально твоя мысль в голове диктует поведение и судьбу. Мысли были сложены в таком порядке, в котором это неминуемо должно было произойти.
Если говорить о попадании в труппу «Современника», то ни о каком блате речи не было. С показом Галине Борисовне Волчек мне помог Кирилл Серебренников, который тогда ставил в этом театре спектакль. Он позвонил и сказал: «Приезжай». Но сам показ проходил на общих основаниях. Галину Борисовну чрезвычайно бесило, когда кто-то пытался решить вопросы по блату, для нее это было оскорбительно.
— Владислав Владимирович, последние два года в «Современнике» вы возглавляли его художественный совет. Как ощущали себя в этой роли?
— Я чувствовал себя в долгу перед Галиной Борисовной. В критический момент мы с директором театра Юрием Анатольевичем Кравцом и худсоветом стали кризис-менеджерами. У нас в репертуаре не стало почти 12 названий в силу исторических, политических и экономических причин. Мы остались ни с чем. Спасали знакомства и моя записная книжка. Мы приложили максимум усилий, и за два года театр вышел в плюс. Да, репертуар мог быть неоднородным, но мне за эту работу не стыдно. Я не мог позволить, чтобы дело жизни Волчек оказалось на грани развала.
— Почему вы решили уйти из «Современника» в МХТ имени Чехова?
— Ушли все люди, к которым я приходил, — основатели. А стены... Вопреки поэтическим образам, они ничего не несут, если нет внутри людей. У таланта нет преемственности. Можно сколько угодно говорить про традиции, но это словоблудие. Сыграй точнее и лучше — вот и вся традиция. Зрителю нужно именно это. Я получил приглашение от Константина Юрьевича Хабенского и воспользовался им. Видимо, надо было что-то менять. Иногда и воду в аквариуме нужно менять, чтобы она не мутнела. В МХТ невероятная концентрация талантливых артистов, это другой масштаб, но очень близкий мне по духу.
— И здесь вы за два года уже успели отказаться от роли?
— И не от одной. Понимаете, я злоупотребляю хорошим отношением Константина Юрьевича. Он как актер прекрасно понимает природу артиста и не заставляет меня делать то, к чему нет души. А я соизмеряю свои силы. Но мой отказ всегда мотивирован.
Если я отказываюсь (кстати, мне даже это слово не нравится — «отказ»), как будто имею на это право. Допустим, что не попадает в меня писатель Саша Соколов. Хотя спектакль получился великолепнейший, потому что там были люди, которые знали, как это играть, например Артем Быстров — большой русский прекрасный артист. Он сделал это хорошо вопреки моим мрачным ожиданиям. Но в меня подобный материал не попадает. Для меня здесь нет ничего, никаких чудес.
Сейчас мы готовим по Чехову две маленькие шутки, Константин Юрьевич сам режиссирует. Вообще, он делает колоссальную работу, я видел итоги сезона — это впечатляет. Он не боится экспериментов, даже предложил мне в сентябре почитать мою пьесу «Сторителлинг». Сказал: «Тебе это нужно». За это я ему чрезвычайно благодарен. Может быть, если бы он не произнес этой фразы, я из ложной скромности отказался бы, а потом корил себя: «Ну почему я не воспользовался его предложением?» А вообще, когда у тебя есть возможность чем-то поделиться и ты не врешь, почему не сделать этого?
— Вам приходилось учиться на ходу, но здесь больше подойдет слово «посчастливилось». Ведь в первом же вашем сериале «Дым» вы работали со Станиславом Андреевичем Любшиным, с которым и сейчас служите в МХТ имени Чехова.