Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Владимир Коренев. Загадка Ихтиандра
Один театр, одна жена и роль, за которую его полюбили моментально и навсегда. У нашего автора была всего одна встреча с Владимиром Кореневым, но она оказалась незабываемой. Владимир Борисович вспоминал о самых важных поворотах своей судьбы. Это был откровенный разговор. Кореневу исполнилось 75, глаза уже не ошеломляли синевой, волосы поседели, но ни красота, ни тем более аристократизм никуда не ушли. А в юности он вообще был каким-то чудом природы. Влюбленные женщины чего только не делали, чтобы выразить любовь: присылали дикое количество писем, расписывали губной помадой подъезд…
Про Ихтиандра маленький Володя узнал в детстве от своего слепого дяди. Тот приезжал к Кореневым в гости и ночевал с племянником в одной комнате. Вечерами в полной темноте он читал «Человека-амфибию» по специальной книжке со шрифтом Брайля. «Дядины пальцы бегали по строкам, из окна были видны звезды. Читал он потрясающе хорошо! И я словно видел и Ихтиандра, и Гуттиэре, и дивной красоты подводный мир с кораллами и рыбами с глазами индийских красавиц», — вспоминал Владимир Коренев в нашем с ним интервью.
А через много лет именно главная роль в фильме «Человек-амфибия» изменила его жизнь. Ну как тут не поверить в судьбу?
Море всегда находилось где-то рядом. Его отец Борис Леонидович Коренев был контр-адмиралом, и семья жила то в Севастополе, то в Ялте, то в Измаиле, то в Таллине... Первые воспоминания Володи — одноэтажный дом на Красной горке в Севастополе. Вернее, не сам дом, а воронка, которая от него осталась, когда туда попала немецкая бомба. После войны Бориса Леонидовича отправили служить в Ялту, на Черное море. Кореневы поселились в доме с огромным балконом, который связывал все квартиры. И Володя вместе с детворой нарезал по этому балкону круги.
Однажды чуть не случилась трагедия. «В Ялте меня украли. Сталин тогда решил выселить из Крыма не только крымских татар, но и греков. У причала стояли корабли, на которые грузили людей и увозили в Афины. Мне было около пяти, симпатичный блондинистый мальчишка (это ведь я потом потемнел). И вот ко мне подошла гречанка, видимо, бездетная, дала большую конфету и повела за собой. Но, к счастью, отец вовремя спохватился, поднял шум из-за моего исчезновения, и меня нашли на том корабле. Что было с гречанкой, не знаю. Если бы она меня увезла, я сейчас где-то в Афинах танцевал бы сиртаки, носил фамилию Папандопулос, а не служил бы в Театре Станиславского». Удивительно, но, рассказывая это, Владимир Борисович беззаботно улыбался и шутил.
Трудностей в его жизни было предостаточно, но говорил он о них без надрыва. «Во время войны и сразу после нее был страшный голод. Я переболел всеми детскими болезнями, какие только существуют: и рахитом, и стригущим лишаем, и оспой, и много еще чем. Как выжил — непонятно. Окреп, только когда мы переехали в Измаил». Бориса Коренева отправили туда служить на Дунайскую флотилию. Измаил оказался милым городком, где даже крепость, которую штурмовал Суворов, сохранилась. Мальчишки находили старые кремневые пистолеты еще того времени, раскапывали в подвалах ржавые ятаганы, турецкие сабли, казацкие пики. Обо всем этом Владимир Борисович увлеченно рассказывал. А еще он вспоминал, как с отцом и младшей сестренкой ездили оттуда в дом отдыха на лиманы. На пляже он все смотрел на отца — его тело было в коричневых пятнах от ранений: 16 осколочных, три пулевых. И это не считая двух контузий. «Отец, конечно, был настоящий мужик и при этом интеллектуал. Знал идеально два языка — немецкий и английский. Когда он поехал в Китай по службе, выучил и третий. Еще отец по-голландски лоции читал. Был в нем какой-то непонятно откуда взявшийся аристократизм. Он очень хорошо одевался, собрал прекрасную библиотеку и мог поддержать любую беседу». Этот аристократизм был и во Владимире Борисовиче. Говорил он откровенно и сожалел, что у него самого страсть к чтению появилась только классе в пятом, когда семья из Измаила переселилась в Таллин. «До этого я не знал ничего, фактически не умел читать и писать. Таким был уровень образования в Измаиле. В школу мы приходили в основном, чтобы договориться по поводу рыбалки или других мальчишеских дел...»
Попав в таллинскую школу, Володя Коренев испытал шок. Сидел на задней парте, всех считал гениями, а сам умирал от комплекса неполноценности. Со сложностями, но ребят все же нагнал. В школе были замечательные педагоги. Чаще всего он вспоминал об учительнице русского языка и литературы по фамилии Чучина. Она была самой колоритной.
«Чудный педагог, но при этом странное, можно сказать, уродливое существо. Чучина была огромной, с ногами-тумбами, — рассказывал Владимир Борисович. — С полумужским-полуженским лицом, стрижкой бобриком. У нее абсолютно отсутствовала шея, а на затылке и под подбородком имелись огромные складки. Весила она килограммов сто пятьдесят. В чудовищное тело, как в тюрьму, была заточена светлая душа. Дети сторонятся физических уродств. Мы тоже посмеивались над Чучиной, но на ее уроке не могли произнести ни слова, настолько интересно она умела с нами разговаривать. Одевалась она в какое-то платье, похожее на мешок, на ногах были растоптанные сандалии, раздувавшийся от книг и тетрадей портфель всегда перемотан веревкой. И вот однажды она пришла к нам нарядной. На ней было то же бесформенное платье, но украшенное воротничком из вологодских кружев, на ногах — такие же сандалии, только лакированные, в руках — новый портфель, который коллеги подарили на юбилей. Она сказала: «Дети! У нас праздник! Мы начинаем изучать творчество Александра Сергеевича Пушкина!» Это произвело на Коренева настолько сильное впечатление, что он до конца своих дней считал Пушкина лекарством для души.
В школе Владимир Коренев сидел за одной партой с Ларисой Лужиной, и она как-то предложила: «Пойдем в драмкружок. Там мальчиков не хватает!» И он пошел, ведь красавица Лариса ему нравилась. Этот неосознанный шаг изменил его жизнь. «В нашей школьной театральной студии учили как в институте: делали этюды, занимались речью и сценическим движением, — вспоминал Владимир Коренев. — Свои спектакли играли не где-нибудь, а в помещении Русского драматического театра — по понедельникам, когда у труппы был выходной. Недаром из этого кружка вышло 12 профессиональных артистов, из которых четверо — народные». Первым поступать в столицу поехал Виталий Коняев. Ему завидовали. На следующий год — Коренев и Лужина. Потом Ясулович. Лариса сразу не прошла, только через год, а Коренева взяли в ГИТИС.
Учебе довольно быстро стала мешать любовь: ссылаясь на частые недомогания, Владимир Коренев прогуливал занятия, бегая на свидания к своей будущей жене Алефтине Константиновой. «Однажды я услышал разговор руководителя курса народного артиста Григория Григорьевича Конского с другим педагогом, Ольгой Андровской, — рассказывал Владимир Борисович. — Конский спросил:
— Оля, а почему Коренева так часто не было на занятиях?
— Гришенька, ну он такой, болезненный.
— Это он-то болезненный?! Оля, он кончит жизнь, как Рафаэль Санти.
— Гришенька, я не знаю, как кончил жизнь Рафаэль Санти.
— Умер от полового истощения на своей любовнице Форнарине».
А вскоре в Пушкинский музей привезли «Мадонну» Рафаэля, и студенты пошли ее смотреть. Выяснилось, что моделью послужила та самая Форнарина. Владимир Коренев долго ее разглядывал и пытался понять, в чем магия женщины, загубившей молодого 37-летнего итальянца, который регулярно употреблял в пищу апельсины и прочие витаминосодержащие фрукты... И тут он почувствовал на себе взгляд Конского, который наблюдал за ним с иронией...
Владимир Коренев учился на последнем курсе, когда из Ленинграда в Москву приехал ассистент по актерам — подыскивать исполнителя на главную роль для «Человека-амфибии». Режиссеру Чеботареву нужен был на роль Ихтиандра артист, которого никто не знает. Это ведь фантастический жанр, где появляется существо необычное, из другого мира, которое выросло в море, по сути — инопланетянин. В нем должна быть загадка. Он должен поражать и притягивать своим видом. Коренев победил всех, в нем все это было от природы...