Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Владимир Басов: «Щит и меч» — фильм не о немцах, не о разведчиках, я делал фильм о Родине»
«Возможно, кто-то со мной не согласится, но я бы для выпускников 1941 года попросил одну привилегию — право без очереди получать билеты на спектакли, выставки и концерты, кинофильмы и спортивные состязания. Потому что родившихся в 1923-м меньше всего в живых осталось. Да и в юности они многого недобрали».
Последние три года жизни мой отец Владимир Павлович Басов был разбит параличом. Несмотря на это, закончил начатую картину, написал два сценария и осилил следующий фильм, последний... Впадал в депрессию: «Не выздоровлю». Я возражал: «Ты работаешь. Пиши мемуары. Ты же потрясающе рассказываешь, у тебя изумительная память». Он жил без оглядки, красиво: делал добро, не требуя отдачи, а просто походя; умер для всех неожиданно, хотя и знали — болен давно, серьезно...
Его коллега режиссер Андрей Смирнов сказал мне как-то: «Ваш папа не раскрылся. Я раскрылся, а он мог, но не раскрылся. Ему не хватило характера снимать то, что он хотел, пойти на конфликт с властью». Я не стал с ним спорить, поскольку не мог быть объективным. В нашей семье существовал культ: самый талантливый среди нас — папа. На его фильмах я вырос, видел, как они снимались, и даже принимал в них участие. Сыграл, если можно так выразиться, эпизодическую роль немецкого ребенка в «Щите и мече».
Владимир Павлович был человеком с крайне высокой самооценкой. Иначе как бы он смог столького добиться в жизни? Без преувеличения, отец воплотил великую советскую мечту. Они с мамой жили бедно, в коммуналке, мать-учительница экономила на всем, чтобы сын Воленька доучился. Школа до седьмого класса была тогда бесплатной, а за десятилетку приходилось платить. Однажды в местной газете написали, что ученик второго класса Володя Басов мечтает стать кинорежиссером. Путь был не самым простым: переезд в Москву, получение аттестата зрелости пришлось на 20 июня 1941 года, затем война, фронт. Победу отец встретил офицером. Возвратившись домой, поступил во ВГИК, стал режиссером, снимал кино. Так что все получилось.
Спустя какое-то время после ухода отца я перерыл архив (моя бабушка Александра Ивановна Басова упорядочила и сохранила фотографии, письма, ранние работы отца. К сожалению, она скончалась вскоре после моего рождения, и ее блистательно организованный архив охватил лишь время с 1923 по 1965 год) и схватился за голову! Отец почти ничего не записал. Слава богу, были интервью, статьи, письма, черновики, мои записи его баек. А в этом он был абсолютно неподражаем. Не могу назвать его рассказы враньем, скорее это устное народное творчество. Есть не до конца проясненные истории даже в его биографии. Он говорил всем, что его отец был пограничником и погиб в борьбе с басмачами. А мне однажды признался, как мать подвела его к окну больницы в Кушке, где тот лежал, корчась от лихорадки. Увидев сына, закричал: «Шура, уведи его, он не должен это видеть!» Так и непонятно, умер мой дед от ранения или тяжелой болезни. Кстати, позже выяснилось, что в момент смерти деда моя бабушка была с ним в разводе. Отец об этом никогда не упоминал, хотя не мог не знать.
Два с лишним года я рыскал по библиотекам, собирал статьи об отце, его интервью, цитаты. Результатом стала книжка «Сколько себя помню». Я решил, что там папа должен рассказывать о себе от первого лица.
«В детстве, когда нас обуревают самые невероятные фантазии, я мечтал о литературном будущем и даже придумал себе псевдоним — Владимир Оскольский.
Были такие люди у нас в стране в 20-х годах — книгоноши. Они путешествовали по деревням, где учили ребятишек, а с ними и взрослых. Время было комсомольское — шел знаменитый всеобуч: вот и моя мама ездила от села к селу, читая на вечерних посиделках людям, не знающим грамоты, Пушкина, Толстого, Чехова.
И меня мама родила, можно сказать, проездом — в городе Уразове, на тогдашней Орловщине. Потом вот так — с мальчонкой под мышкой — путешествовала по всей стране. Побывали мы и на Турксибе, и на Волге, жили в Липецке, Воронеже, Курске — позже, читая Бунина, я узнавал все эти места в его рассказах.
Отец мой, красный комиссар, философ по образованию, боролся с басмачами в Средней Азии, и в конце концов мы с мамой приехали в Мары, что недалеко от Кушки, самой южной точки Советского Союза. Отец служил на границе, мать заведовала коммуной для детей военнослужащих.
В семь лет я пошел в школу, но мне там показалось неинтересно — все, чему учили первоклассников, я давно уже знал из маминых сельских уроков. В 1931 году, после трагической смерти отца, мы переехали к дяде в город Железнодорожный по Нижегородской дороге и я стал ходить сразу в третий класс, миновав первый и второй.
Вскоре маму назначили секретарем редакции районной газеты в Калининской области, и свой четвертый класс я окончил в Кашине. Летом загостился у тетки под Сухуми — так понравилось, что решил остаться там на весь пятый учебный год, а потом еще и шестой прихватил. В селе Александрове Горьковской области окончен был седьмой класс — мама снова стала книгоношей.
Ну а потом Москва — десятилетка, а вечерами Художественное училище 1905 года. А еще поэзия, театр, кино.
Я подчас завидую некоторым своим друзьям-кинематографистам, которые точно могут назвать конкретную причину своего прихода в кино, в искусство, будь то атмосфера актерской семьи или война, впечатления от которой вызывали жгучую потребность рассказать обо всем увиденном — великом и горьком. У меня такой ясной причины, определившей судьбу, не было.
Просто с самого раннего детства жило во мне неизвестно откуда взявшееся, совершенно не поддающееся определению желание подражать, имитировать, лицедействовать. Сколько себя помню, я помню эту жажду играть. Это было и в детском саду, и в школе, где я изображал испанских грандов и всех мушкетеров подряд, и в театральной студии при МГУ, и даже на фронте.
Меня, двухлетнего, двоюродная сестра, студентка-рабфаковка, однажды притащила в клуб имени Кухмистерова, где выступала в спектаклях «Синей блузы». Там понадобился ребенок, годный в новой боевой агитке изобразить что-то вроде младенца, олицетворяющего мир. Ребенка выносили на руках в финале представления, и он должен был смотреть в зал лучистым взглядом. Наверное, это у меня лихо тогда получилось, потому что до сих пор помню аплодисменты в мой адрес на премьере. Возможно, я даже стал бы любимцем публики и появлялся на сцене каждый вечер, но тут случилась очередная мамина командировка, и моя театральная карьера временно прекратилась.
Впрочем, я с малолетства любил декламировать и представлять разные сцены, а где-то в пятом классе участвовал в школьной самодеятельной постановке пушкинской «Полтавы». Роль Кочубея я репетировал с упоением — в основном почему-то в лесу. Помню, особенно здорово выходил монолог, который обманутый гордый старик произносит в темнице перед казнью: «С собой возьмите дочь мою!» — я делал замысловатый жест рукой и изображал на лице презрительную саркастическую усмешку, обращаясь к соснам. Был уверен, что именно эта фраза должна решить мой успех на школьном вечере. Но меня осмеяли.
Последний мой школьный год прошел весь за кулисами МХАТа. Занимался в театральной студии при университете, к нам приходили Ливанов, Андровская, Попов. У них мы учились любить театр, его силу и простоту, его тайну и нежность.
Я задыхался от нежности, когда смотрел «Синюю птицу» с осветительского балкончика. Дрожал от любви и от боли сочувствия, когда давали «Дни Турбиных». Страстно хотелось самому оказаться в этой семье, самому пережить то крутое время, хотелось выпрыгнуть из зала на сцену и стать гимназистом Николкой Турбиным.
У меня нет интригующей истории прихода в кино, какая есть у других или как иные ее придумывают. Конечно, я мог бы говорить моим зрителям что угодно. Например, такое. Представьте себе пламя войны, окоп, обросшего солдата, лежащего в луже воды, продрогшего, голодного, отчаявшегося. И вдруг солдат замечает в синем небе большую синюю птицу. Она кружит и кружит над ним — и боже мой, какие у нее глаза! Можно бы продолжить эту историю, рассказать, что в синем небе, в синеве глаз птицы мне вновь увиделась красота мира и что я дал себе слово после войны посвятить этой прелести жизни всего себя и потому пришел в кино.
Родился и вырос я в семье, где работников искусств не было. Разве что дядя — он еще до войны окончил ВПК, был фронтовым кинооператором, снимал боевые сюжеты. Он погиб в Триесте в апреле 1945 года, его кадры и поныне встречаются в кинохронике военных лет. Но я начал мечтать о кино еще раньше, чем он.
Когда-то я был уверен, что кино делается за маленьким окошком в задней стене кинотеатра — там, журча и излучая свет, готовится волшебное киноварево, которое чародей-киномеханик переносит из своей будки на полотно киноэкрана. Очень хотелось стать киномехаником и самому делать кино.
Лишь много позже я узнал, что есть такая профессия режиссер кино, профессия таинственная, мало кому понятная, неуловимая.
Десятилетку мы окончили 20 июня 1941 года. Надели свои лучшие костюмы на выпускной вечер. Правда, они были не такие нарядные, как у теперешних выпускников, — страна жила тогда нелегко. Но мы считали, что хорошо одеты, девочки подкрахмалили свои юбчонки, и все были веселы и счастливы.
Праздничные и немного грустные, бродили мы по классу и в последний раз смотрели на свои парты и классную доску. Ту самую доску, где для неуверенных были химическим карандашом написаны длинные формулы по химии (в десятом классе они очень сложные, и эта хитрость, незаметная учительскому глазу, меня не раз выручала).
В открытые окна неслись шумы улицы. Ребята странно поглядывали на девчат — тревожно, загадочно. Хотелось немедленно что-то предпринять, а что именно — никто не знал. Закуривали папиросы, дымили и мучительно кашляли.