Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Юрий Купер: «Когда я начал строить театр, Михалков сказал: «Делай что хочешь, но ты будешь отвечать!»
Юрий Купер — признанный мэтр, чьи работы хранятся в Третьяковской галерее, Метрополитен-музее, в коллекции Министерства культуры Франции, Королевском музее Японии и многих других художественных собраниях мира. Художник работал с выдающимися режиссерами, среди которых Олег Табаков и Олег Ефремов. А с Никитой Михалковым дружба и творчество продолжаются до сих пор. В Москве и во многих других городах России есть немало архитектурных проектов, к которым прилагал руку мастер. Мы поговорили с Юрием Леонидовичем о его удивительном творческом пути.
— Юрий Леонидович, расскажите о своем детстве. Вы родились в 1940 году, накануне войны...
— Я появился на свет в двухэтажном особняке на 1-й Мещанской улице, которая сейчас называется проспектом Мира. Он стоял на месте, где теперь находится Дом моды Зайцева. Мой отец был скрипачом, работал в оркестре под управлением Виктора Кнушевицкого. Когда началась война, нас с мамой эвакуировали в Башкирию, в Уфу. А отец ездил с оркестром по фронтам. Но дело в том, что ему очень хотелось быть поближе к нам с мамой. А ко мне, своему сыну, он испытывал какие-то необыкновенные чувства. Отец приехал в Уфу, устроился в Башкирский театр оперы и балета и, естественно, потерял бронь. Из Уфы его взяли в ополчение, и он погиб в 1943-м.
— То есть вас воспитывала мама?
— Мама, но особенно бабушка. Мама была вынуждена много работать, служила в Моспроекте чертежницей. Воспитывала меня бабушка Поля. Она была фармацевтом, поэтому я в детстве пил только сладкие лекарства — она добавляла туда глюкозу, что-то такое. Была как бы моим ангелом, это моя самая любимая женщина, которая значила даже больше, чем мама.
Район, в котором мы жили, был в то время бандитским. Я дружил с этими ребятами в детстве, у меня даже был роман с сестрой одного главного предводителя хулиганов по фамилии Птичкин. Ну, такой детский роман.
— А вы помните, как в 1945 году праздновали День Победы?
— Я как раз себя помню приблизительно с Дня Победы, потому что мимо наших окон шла демонстрация. Припоминаю, как мама через окно разговаривала с мужем моей тетки... Мы жили довольно бедно, пока у мамы не появился мужчина, которого я звал дядей Сашей. Непонятно, откуда у него были деньги — вероятно, добыты незаконным путем. И я в те годы был самым богатым мальчиком в школе, у которого появились хорошая одежда и деньги на завтрак. Потом дядей Сашей заинтересовались органы, маму вызывали на допросы, и даже готовили к ним меня. Но как-то он выкрутился.
— Как вы учились?
— Плохо. У нас была преподавательница литературы, очень старая женщина, она на уроке садилась на заднюю парту, даже когда вызывала кого-то к доске, не сидела за учительским столом. Но журнал лежал там, поэтому моя роль заключалась в том, чтобы я, сидя на первой парте, поставил в него нужные отметки. Я научился писать вверх ногами и «принимал заказы» от других учеников. В какой-то момент это открылось... Поставил кому-то слишком высокий балл, а у него были одни двойки. За это меня, кажется, выгоняли из школы, но ненадолго.
— То есть тогда никаких мыслей о профессии художника у вас еще не было?
— Нет, и не могло быть. Это мама, которая нервничала по поводу моего нежелания кем-то стать, посоветовалась со своей подругой. И узнала, что есть педагог Вера Яковлевна Тарасова, которая готовит юношей и девушек в художественные вузы. Занятие стоило три рубля. Мама дала мне конверт с деньгами, и я пошел. Там увидел совершенно других детей. Они были прилично одеты и рисовали под музыку — пел Шарль Трене на французском языке, чего я тогда, конечно, не мог знать. Но у меня уже в то время проявился какой-то импульс, чтобы заниматься этим делом. Они рисовали на бумаге головы и торсы греческих богов из белого гипса. Писали черным углем. И я подумал, почему они все такие черные, и обратил внимание, что в реальности у этих голов прозрачные серые тени. И потом специально купил такой легкий карандаш, которым штриховал эти тени.
— У вас сразу стало получаться?
— Почти никогда не получалось, как преподаватель хотела. Когда штриховал тени, она взяла мой рисунок, показала и сказала: «Вот вам пример, как не надо рисовать». Я до сих пор дружу с художником Юрием Ващенко, который запомнил меня с тех времен, потому что преподаватель всегда приводила меня в пример как упрямого, непослушного ученика. Говорила: «Он хорошо имитирует рисунок, но если его будет проверять комиссия с места, с которого рисовал, то он не поступит». И все же в результате я с трудом, но поступил на художественно-графический факультет педагогического института.
— Как вам там жилось?
— Я все эти годы существовал просто сам по себе, не думая о том, что делали другие, даже более продвинутые и талантливые. Но вот что интересно: никогда нельзя угадать, сделает ли что-то талантливый студент в профессии. В моей группе учился такой парень Игорь Красильников, я с ним дружил. Он был виртуозом акварели. Если вы знаете такое имя, как Климашин, который был очень известным акварелистом, то Игорь был с ним наравне. Но художником он не стал...
— Вы отметили, что плохо учились, и в школе, наверное, не очень стремились читать книги, познавать историю. Получается, что в институте сами себя образовали?
— Главное, что я понял в институте, — что такое настоящая живопись, настоящие мастера. Именно поэтому уже тогда хотел уехать и стать художником. Чтобы научиться этому у других людей. Потому что у нас преподавали советские художники — Борис Неменский, Василий Ефанов. Мне захотелось чего-то другого. Я ходил в музеи, видел работы Левитана, Куинджи, понимал, что это настоящее.