Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Ника Гаркалина: «Папа в самой сложной ситуации мог найти свет»
«У меня до сих пор он в «Избранных контактах». И когда я запускаю программу «Поиск телефона», моя дочка Катя спрашивает, кто где находится. И я смотрю, где мой сын, где наши друзья. Среди прочих высвечивается и папа. И Катя все время спрашивает: «А где дедушка, почему телефон его не ищет?» Говорю: «Там связь не берет», — вспоминает дочь Валерия Гаркалина.
— Ника, мы несколько раз делали интервью с вашим папой, и он с огромной радостью и любовью рассказывал о вас. Например, вспоминал: когда вас принесли из роддома, первое, что он сделал, — взял за носик, такой крошечный и прекрасный. И потом, когда вы уже стали постарше, любил вас за нос схватить.
— Папа был человек искренний, открытый и неунывающий. Хватал ли он меня за нос, не помню. Но то, что меня и маму постоянно с хохотом щипал, обнимал и был очень тактильным — это правда. Эти прикосновения были моментами душевной и физической близости.
Мне с родителями было прекрасно и радостно. Я не помню никаких напряженных моментов. Сыну Тимофею сейчас тринадцать с половиной лет, переходный возраст, и я пытаюсь вспомнить какие-то свои сложные моменты в этот период. Но их как будто бы не было. Меня так принимали, воспринимали и поддерживали родители, что я совершенно не понимаю, как вести себя в сложной детско-подростковой ситуации. Кажется, никакого кризиса у меня и не случалось. Думаю, это связано с атмосферой, созданной родителями дома, — много тепла и никакой причины для бунта...
И еще было много любви и заботы. Когда появился мобильный телефон, все шутили над папой, потому что он, выходя из дома, сообщал маме каждый шаг: «Катя, я вышел. Я сел в машину. Я вышел из машины. Я в аэропорту». И от меня родители ждали того же, и я им постоянно писала. Сейчас у нас с мужем такая же налаженная связь.
Но при этом у родителей были те самые пресловутые границы. То есть никто не лез в жизнь другого. Это была общая жизнь, но ты оставался свободен. И для меня воспоминания о жизни с родителями — тепло, счастье и открытость. Когда говорят про психологов, с которыми нужно проработать детские травмы, я отвечаю: «Мне, конечно, не повезло, — не с чем к ним идти, не на что жаловаться». Как выяснилось, это редкость. Я счастливый человек.
— В детстве вы были театральным ребенком?
— Да, я выросла в кукольном театре. Моя мама до последнего работала там, то есть 30 лет. И женаты с папой они были примерно столько же. У меня школа находилась на Цветном бульваре, я переходила дорогу и попадала в театр. Там жила, росла и хорошо помню, как папа в нем играл. Например, как стремительно залезал в большого Слоненка из спектакля «38 попугаев». Этот момент, когда перед выходом на авансцену он исчезал в кукле, казался мне ужасным.
— Как познакомились ваши родители?
— В кукольном театре. Мама там работала педагогом, а папа учился на кукольном отделении, которое совместно открыли Гнесинское музыкальное училище и кукольный театр. Мама сидела в зале и смотрела дипломный спектакль папиного курса «Алые паруса». Папа произносил монолог Грэя, мол, за тобой придут алые паруса, я приеду за тобой... И мама рыдала. Всегда очень смешно и трогательно было слушать, как родители рассказывали о своем знакомстве, потому что мама каждый раз плакала. И тогда, когда она увидела папу впервые, рыдала горючими слезами. Он, безусловно, был впечатлен, так как решил, что на девушку так мощно повлияла его гениальная игра. Папа еще не знал, что мама плачет из-за любой мало-мальски сентиментальной истории. Она, конечно, обратила на него внимание — интересный человек. Но я так понимаю, что сердце ее было занято, просто понравился спектакль. Потом она пришла в буфет. Там сидел папа со своей прекрасной однокурсницей Натальей Андреевой, с которой он все время в паре делал этюды. Мама взяла какую-то еду, заняла место за столиком, и вдруг папа повернулся к ней и говорит: «Ты думаешь, у нас с ней роман? Нет, у нас нет романа!» Маму это впечатлило, и именно тогда она обратила на него более пристальное внимание. А в какой-то момент он проводил ее до дома, они стали общаться, встречаться и скрывать свои отношения. Служебные романы не приветствовались. Поженились, когда папа окончил Гнесинку.
7 ноября — день, когда он пошел провожать маму, зашел домой и уже никуда не ушел. 3 июня они поженились. У нас праздновались две эти даты, они запутали всех и по два раза отмечали юбилеи. Они вообще отмечали все возможные праздники. Мама искала и находила радость в каждом дне, всегда у нее был поиск позитивного, даже в самые разные времена. Когда совсем не было денег, мама крутилась на четырех работах, вела «Школу вежливости» в моей школе, помогала организовывать праздники в синагоге, занималась детьми в «Класс-Центре», а в кукольном театре работала постоянно. Все это было не от хорошей жизни, но никто не унывал. Не было денег, еды, но все равно постоянно к нам приходили люди и была какая-то бесконечная радость, по крайней мере, я это так помню. Все проблемы, горести и сложности оказывались абсолютно от меня скрыты. Возможно, специально.
— Абсолютно точно — специально! Ваш папа об этом говорил. Он рассказывал так: «Ника была очень хрупкая, боялась громких звуков, меня поражали ее такие маленькие нежные ручки. Моя маленькая девочка была настоящей «Весной» Боттичелли. Когда ее впервые увидел, понял, что ее надо ограждать от всего плохого. Решил, что, даже когда не хочется улыбаться, я буду улыбаться. В семье должна царить атмосфера праздника». Ника, я не знаю, как они жили до вашего рождения, но после решили жить именно так...
— Думаю, что и до моего рождения они жили радостно. У них были довольно сложные отношения в семьях, в которых оба родились. Проблемы разные. У папы семья была непростой. Его отец не хотел его рождения. У мамы была совсем другая семья, но тоже со своими сложностями.
Когда я родилась, папа и мама были очень взрослыми людьми. Они меня очень ждали, хотя им говорили, что это невозможно. Я была очень любимая и долгожданная, при этом все как будто бы случайно произошло. И возможно, с их стороны появилось осознанное желание дать мне то, чего они не получили, и окружить тем, в чем нуждались...
Иногда мне кажется, что я не такая хорошая, как мои родители. Нет такого принятия, больше давлю и чего-то требую. От меня никто ничего не требовал вообще. Мы всегда были вместе. Я недавно вспоминала о наших семейных выходах, и вот в какой связи. Сейчас мне иногда какой-нибудь знакомый артист говорит: «Мы хотим прийти в ЦДР втроем», — имея в виду себя, жену и ребенка. Я думаю: «У нас в зале 150 мест, втроем сложно». Не дай бог попросят вчетвером, если двое детей... Ты и отказать не можешь, и выполнить тяжело. Но я понимаю: точно так же мои родители всегда просили три билета, чтобы взять меня с собой. И я видела премьеры очень многих театров, потому что они говорили: «Мы придем втроем», — и так же раздражали кого-то. Мы все время были вместе: вместе отдыхали, вместе куда-то ходили. Когда я подросла, меня стали отпускать одну, а родители начали ездить вдвоем. Но при этом я с удовольствием каждое лето отправлялась с ними в Болгарию. Я выросла с ощущением, что быть вместе с папой и мамой — нормально, никогда они меня не бесили, как многих подростков. Мне с ними было прекрасно и очень весело. Помню, в какой-то момент они радостно поняли, что я доросла, научили меня играть в карты, конкретно в кинга, и азартно, буквально наперегонки стали меня обыгрывать.
— Папа вам рассказывал, как выиграл в Лас-Вегасе шесть тысяч долларов? Он считал, что у него в жизни случились два серьезных и два несерьезных чуда. Два серьезных — жена Катя и дочь Ника. А два несерьезных вот какие. Первое — его не оштрафовали в троллейбусе контролеры, которые шли с двух сторон. Они просто проверили билеты до и после него, а его как будто не увидели в упор. Второе — в Лас-Вегасе, когда он, предварительно сказав «Господи, а давай я выиграю!», дважды выиграл по три тысячи долларов.
— Он все это рассказывал с жаром и пылом. И еще о том, что, уже улетая из Лас-Вегаса, буквально на взлетной полосе зашел в туалет, рядом с которым стоял автомат. И, выходя из кабинки, бросил какую-то монетку и выиграл. Сумма была не такой грандиозной, но это была все та же счастливая поездка. Его совершенно сразил мир казино, игровых автоматов и красочных шоу.
— Чем он еще восхищался?
— Папа вообще был очень позитивно настроенный человек. Когда приходил на спектакль, в первую очередь видел плюсы. Он мог разбирать, советовать, но исключительно исходя из добрых побуждений. В принципе восхищался людьми и тем, что они делают.
Он безумно любил путешествовать: путешествовал и вдвоем с мамой, и уже позже без нее. Поездки без нее его тяготили. Единственное место, где папе было хорошо даже одному, — это Израиль.
— Я помню, как он говорил, что хочет там жить и умереть.
— Да. Он давно хотел туда уехать, но карьера пошла в гору. А так был уже на чемоданах. Его туда что-то влекло. Папа там чувствовал себя хорошо даже в одиночестве. Он досконально знал Иерусалим. Моя подруга была там недавно, занималась делами, а потом рассказала: «Я подумала, раз уж в Иерусалиме, нужно пойти к Стене Плача. Стою и не понимаю, как туда дойти. И вдруг в голове слышу голос твоего папы: «Иди к Яффским воротам». Я пошла и нашла ее». Как-то раз мы все вместе там были, и папа нам все подробно рассказывал. Он обожал историю, знал, куда пойти, слушал разных экскурсоводов, спорил с ними бесконечно.
Любил он не только в историю погружаться, но и ездить на море, есть, пить, общаться с людьми. Это, конечно, была его страна.
— Что вы знаете о его корнях?
— Его мама носила фамилию Полянская, она родом из-под Минска, из деревни Дюдево. Приехала восстанавливать Москву. С папиным отцом связаны разные легенды. Он был из Тамбовской области, но не очень понятно, откуда там взялся человек с фамилией Гаркалин и с очень яркой южной внешностью. Мой папа невероятно похож на своего отца, моего дедушку. Ходила легенда, что у какого-то тамошнего помещика была турецкая наложница, и вот она якобы и есть его бабушка, что, собственно, подтверждалось черными глазами, бровями и темпераментом. И еще дедушка и папа были очень эмоциональные. Сейчас существуют тесты ДНК, и я мечтаю его подарить моей тете Марине, папиной сестре, чтобы узнать, откуда это все.
— Ваш папа рассказывал, что до четырех или пяти лет жил у бабушки Дуси в Дюдево и, когда приехал в Москву, говорил только на белорусском языке.
— Да, какое-то время он жил там. Его мама забеременела от мужчины, которого очень любила, но тот не принял эту ситуацию, хотя роман, видимо, продолжался. Он женился лишь только тогда, когда она забеременела второй раз — моей тетей. И тогда папу привезли в Москву. Моя тетя Марина родилась в счастливой полной семье и стала долгожданным любимым ребенком. И я все время думала, что мой папа мог возненавидеть сестру, потому что вроде как он отвергнутый ребенок, а она — любимый, потому что отец обожал дочь. Но старший брат полюбил сестру с первого дня и не расставался с ней буквально всю жизнь. Он привел ее и к моей маме, и Марина стала неотъемлемой частью нашей семьи. Она проводила со мной все детство, когда родители куда-то уходили, и сейчас мы дружим, она любимая бабушка моих детей.
Папа по природе своей был любящий и поддерживающий человек. Притом что по отношению к нему не было тепла и поддержки со стороны отца.
— А с маминой стороны? Помню, он очень трогательно рассказывал, что, когда на «Беларусьфильме» снималась картина «Белые одежды», его мама приехала на площадку и ей сказали тихонько посидеть за печкой... Она умерла в 59 лет, и ваш папа, когда видел эти кадры, как будто бы видел маму.
— Папа был человеком, который не линейно существовал. Для него этот кадр фильма связан с мамой, которая пришла к нему... У них были очень теплые и нежные отношения. Я знаю об этом моменте, про который он рассказывал, потому что это были первые съемки, на которые меня взяли.
— Это же его мама нашла судьбоносное объявление в «Вечерней Москве», где говорилось что Гнесинское музыкальное училище совместно с Московским театром кукол набирает студентов для обучения на актерском отделении? Его же нигде в театральных не брали, а он об этом мечтал.
— Говорят, объявление нашел папин отец. Удивительный момент истории в том, что он вроде как никогда не принимал выбор сына, но после дедушкиной смерти оказалось, что тот собирал газетные вырезки про его актерские успехи. Мой папа об этом даже не догадывался, никогда в семье он не слышал слов поддержки или добра. Любовь не транслировалась.
— То, что ваш папа хромал, мешало ему в профессии?
— Нет, это давало гротесковость и комичность. К физическому изъяну он привык... В роддоме его заразили полиомиелитом, прививки у него не было, но мама чудом добыла лекарство. Папу успели спасти, но хромота осталась. По поводу нее он никогда не переживал. Но я знаю, что ему было сложно в армии, над ним там издевались. Когда в казарме случился пожар, папа спал и сослуживцы его буквально оставили там умирать. Его спас командир — вынес из огня. И он понял, как этот молодой человек страдает, и приписал его к клубу, где папа рисовал стенгазеты. Папе стало сильно легче, а до этого было прямо ужасно.