Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Иван Добронравов: «Ценность человека не всегда измеряется должностью и внешним успехом»
«Съемочный процесс - вещь магически загадочная: может сложиться, а может и нет, и все это из-за тысячи обстоятельств. Я знаю много проектов - и тех, где участвовал, и тех, куда не попал, - которые в итоге не получились, но на площадке было что-то волшебное. И наоборот, бывает, ты на съемках думаешь: «Что вообще происходит?», - стараешься, держишься, а потом смотришь результат и понимаешь: «О, интересно!» При этом нет никакой формулы, что если на площадке плохо, то потом будет хорошо, или наоборот. Это всегда какая-то магия. Я где-то уже говорил: это похоже на человека, который несет свечу на ветру и должен донести ее до конца».
— Иван, с какими эмоциями вы вышли из проекта Антона Богданова «Красавица»? Давайте начнем с конца: каким было ваше ощущение в последний съемочный день?
— Я с Антоном знаком очень давно. Знаю его и как партнера по проектам (пусть мы и пересекались по касательной, больше через брата), и как актера на площадке. Я был рядом еще в то время, когда он снимал свое первое кино — «Нормальный только я»: мы там чуть-чуть участвовали, хотя в итоге этот эпизод вырезали...
— Обидно...
— Почему? Это привычная история для любого артиста. Мы всегда понимаем: есть твое участие в кино, а есть режиссерский замысел. И фильм должен подчиняться именно ему, потому что в любом путешествии нужен капитан, который решает, что брать на борт, что оставить, каким курсом идти, чтобы корабль дошел до пункта назначения. В общем, у меня уже было представление, как Антон работает на площадке.
Я знаю его и с продюсерской стороны: для его компании снимал свои первые два коротких метра. Мы давно общаемся неформально, дружим, поэтому для меня здесь не было никакой загадки, наоборот, приятное предвосхищение. Работать с людьми, которых ты уже знаешь, и интереснее, и, как мне кажется, продуктивнее: не нужно тратить время на притирку, на налаживание контакта.
Я не говорю, что с незнакомыми людьми неинтересно, ни в коем случае. Просто, когда вы впервые встречаетесь на площадке, контакт все равно приходится выстраивать: он может складываться быстрее или медленнее, но должен появиться, потому что наша работа держится на партнерстве. Это касается любой сферы, где участвуют хотя бы двое, неважно, творческая она или техническая. А когда ты приходишь и у тебя уже есть человеческие отношения, доверие — это, конечно, замечательно.
Из актеров на главных ролях в этой картине впервые на площадке я оказался только со Стасей Милославской, хотя мы давно и хорошо знакомы. Со Славой Копейкиным мы уже работали в проекте «На автомате», плюс мы общаемся и вне съемок. С Виктором Ивановичем Сухоруковым сделали большую картину «Микулай»: месяц жили в одном актерском вагончике и за это время переговорили обо всем на свете. У нас прекрасные, очень теплые отношения. Я уж не говорю о том, как уважаю его как профессионала: он легенда, человек, у которого есть огромное место в нашем кинематографе. С ним рядом просто побыть уже счастье. С Юлей Пересильд мы вместе играем спектакль «Последнее лето», так что это тоже не случайное знакомство.
Поэтому в итоге получился очень дружеский, товарищеский процесс, даже не знаю, как точнее сказать. Полное взаимопонимание и постоянное ощущение поддержки, даже в непростые моменты. У меня, например, было несколько смен, когда температура поднималась почти до сорока. И в таком состоянии особенно ценишь атмосферу на площадке у Антона: все понимают, поддерживают, никто не давит, вокруг доброжелательность, и это очень помогает. Поэтому «выход» из проекта у меня получился прекрасным... и, как всегда, немного грустным.
Мало кто осознает, что наша работа, особенно кино и сериалы, это, по сути, короткая дистанция. Редко бывает, что люди работают 80 сезонов в одном проекте. Обычно это несколько месяцев — в среднем полгода, иногда чуть больше, зависит от картины. И за это время происходит очень многое, особенно на таких проектах, как у Антона: вы сближаетесь.
И вот когда говорят: «Артист Иван Добронравов закончил съемки», — ты вроде бы и радуешься, потому что этап пройден, потому что каждая роль, особенно такая многогранная и непростая, — это дистанция. Ты доходишь до финиша и понимаешь: я сделал это. Конечно, есть удовлетворение, есть счастье от процесса. Но одновременно возникает и грусть, очень похожая на ощущение в детском лагере: сначала все непонятно, люди новые, потом вы становитесь близкими, проживаете общую жизнь, набиваете синяки и ссадины, накапливаете историю — и вдруг смена закончилась, приехали родители, тебя забрали, и с кем-то из этих людей ты больше никогда не увидишься. Эта грусть — она, как ни странно, приятная. Гораздо хуже, когда заканчиваешь проект и думаешь: «Фу, наконец-то...»
— Бывали такие?
— Всякое бывает. Иногда даже нет одной четкой причины. Съемочный процесс — вещь магически загадочная: может сложиться, а может нет, и все это из-за тысячи обстоятельств. Я знаю много проектов — и тех, где участвовал, и тех, куда не попал, — которые в итоге не получились, но на площадке было что-то волшебное. И наоборот, бывает, ты на съемках думаешь: «Что вообще происходит?» — стараешься, держишься, а потом смотришь результат и понимаешь: «О, интересно!» При этом нет никакой формулы, что если на площадке плохо, то потом будет хорошо, или наоборот. Это всегда какая-то магия.
Я где-то уже говорил: это похоже на человека, который несет свечу на ветру и должен донести ее до конца.
— Интересное сравнение.
— Вроде бы все горит, все получается, но любое дуновение, любой сквознячок, и свеча может погаснуть. Поэтому важно, чтобы все были настроены на созидательный процесс. И на проекте Антона этого было с лихвой, причем с юмором и даже в те дни, когда я болел.
Помню: сижу между дублями, Антон тихонько подбегает и говорит: «Вань, я понимаю, тебе сейчас будет неприятно это слышать, но я посмотрел дубль — как хорошо, что ты сегодня болеешь». Потому что болезнь все равно проступает — в уголках глаз, общем состоянии, каких-то деталях, и для кадра, как выяснилось, это оказалось точно. И я сидел и думал: ну хоть не зря это все.
— Антон в интервью признался, что, когда начал работать над проектом, у него в голове был определенный каст, но многие актеры сначала отказались, и ему даже пришлось кого-то уговаривать, чтобы они снялись в его картине. Вы в какой группе были — сразу согласились или вас тоже пришлось уговаривать?
— Меня уговаривать не пришлось.
— Помните, как это было?
— Антон позвонил, прислал сценарий. Я прочитал, мне очень понравилось, пришел на пробы... Ничего сверхъестественного. Были пробы, если не ошибаюсь, не одни. Но меня точно уговаривать не пришлось.
У меня нередко бывают внутренние отказы от проекта, потому что не почувствовал сопряжения, а для меня оно безумно важно. Без этого будто бы и работать не стоит.
Когда читаешь материал, должно возникнуть чувство задора: «А вот здесь интересно...» И оно далеко не всегда связано с тем, что ты узнаешь себя в персонаже. Просто какие-то шестеренки внутри начинают шевелиться. Если этого не происходит, значит, не происходит.
У меня в жизни было много ситуаций, когда я сказал нет, а кино вышло и стало серьезным, культовым.
— Локти потом не кусали?
— Нет. Потому что люди, которые туда попали, подходили больше. Я это вижу и не сижу потом с мыслью: «А-а-а...»
— То есть нет такого: «Ай, черт, что ж я так?»
— Бывает, конечно, когда ты где-то что-то не разглядел. Есть же знаменитая история про Уилла Смита и фильм «Матрица». Он был утвержден, его очень хотели на главную роль, а Смит прочитал сценарий и сказал: «Боже, что это?» Я очень хорошо могу представить, что у него происходило в голове.
Понимаете, когда в 1999 году ты видишь уже готовый фильм — это одно. Сейчас мы «Матрицу» знаем: она разобрана и переразобрана, мы понимаем, что это за вселенная, какие там нюансы. А тогда, когда она только вышла, у всех было ощущение: «Круто, но что это вообще такое?»
На бумаге, думаю, там и правда черт ногу сломит. Читающий мог воспринимать все как какую-то параноидальную историю. И когда Смита потом спросили, жалеет ли он... Я не берусь цитировать, но мысль была примерно такая: «Да, конечно, жалею. Но это говорит только о том, что Киану в тот момент был взрослее и понял про этот проект больше, чем я». Вот и все. Значит, Киану Ривз под эту роль подходил лучше. И мы все это видим, без всякого деструктива.
Хотя мы знаем, что Уилл Смит был утвержден, ни у кого же нет ощущения: «Ой, жалко, что не он». Все говорят: «Возможно, тоже было бы интересно, но Киану — это Киану».
— Ваня, вообще часто отказываетесь от проектов? Я так поняла, вы не из тех актеров, которые хватаются за все: снимаются нон-стоп, не вылезают из процесса.
— Да я, честно говоря, был бы рад не вылезать. Я люблю свою работу. И что далеко ходить, это заработок. Кто же хочет мало работать.
Другое дело, что слишком много работать тоже не очень хорошо. Я вижу людей, которые без остановки снимаются, психологически им тяжело. Но никакой статистики не веду. Просто повторюсь: от меня мало толку, если не чувствую, что могу быть полезен.
— Но, может, вы этого не понимаете, а режиссер видит именно вас.
— Бывали, наверное, такие моменты, но мы с вами сейчас все равно говорим гипотетически.
Если я сомневаюсь, а режиссер говорит: «Ты не понимаешь, но это ты. Поверь мне», — и я при этом чувствую, что режиссер знает, чего он хочет (а это всегда ощущается), тогда готов отправиться в такое неизведанное путешествие. Тут нужна еще одна сила, которая будет тебя мотивировать: чья-то настоящая вера в тебя.
Но часто у нас все прозаичнее. Я пока не в таком статусе, чтобы меня брали нарасхват: мол, пожалуйста, только ты. Не знаю, хорошо это или плохо, но как есть. Мой главный ориентир — внутренний, душевно-сердечный «аппарат», который подсказывает: здесь — да, здесь — нет.