Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Иннокентий Смоктуновский. Выжить ради театра и любви
«Папа невредимым прошел войну. Рядом погибали товарищи, а он даже не был ни разу ранен. Это фантастическая история. Он рассуждал: «Возможно, меня сохранял Бог в живых, чтобы я потом смог бы создать свои роли, которые так полюбились зрителям: роль князя Мышкина, роль Гамлета, образы дяди Вани, Чайковского», — рассказывает дочь Смоктуновского Мария Иннокентьевна.
— Мария, ваш отец Иннокентий Михайлович был фронтовиком и героем. Как он праздновал День Победы?
— 9 мая папа с однополчанами встречались около Большого театра. Как-то он взял и меня с собой, и это была очень душевная и сердечная встреча. Они вспоминали те тяжелые, страшные годы, когда вместе сражались за свободу нашей Родины. Вообще, папа не любил вспоминать о страшном времени и рассказывал о нем крайне редко...
— Что же он хоть и изредка, но рассказывал?
— Что первого забрали на фронт его отца Михаила Петровича. Он работал грузчиком в Красноярском порту, был очень высокий, под два метра и, когда шел в строю, выделялся в этой группе людей, идущих к эшелону. И папа, глядя ему вслед, очень расстроился, подумав, что это хорошая мишень. Была в этом какая-то обреченность или предчувствие конца. И в 1942 году папин отец погиб на фронте.
Чтобы кормить семью, папе пришлось оставить школу, он поступил в фельдшерско-акушерское училище, откуда перешел в школу киномехаников. И после ее окончания работал в красноярской воинской части и госпитале при ней, которые размещались в доме отдыха. Тогда же, в 1942 году, он был статистом на сцене Красноярского драматического театра и окончательно и бесповоротно влюбился в театр. А в январе 1943 года папу призвали — он стал курсантом Киевского пехотного училища, находившегося в эвакуации в Ачинске. Ему было 17 лет. С августа он уже был на фронте. Их, недоучившихся сержантов и старшин, бросили рядовыми сразу на Курскую дугу, это было очень страшно. Он участвовал в Курской битве в составе 75-й гвардейской стрелковой дивизии.
— Я слышала, что было распоряжение за любую дисциплинарную провинность, даже самую маленькую, курсантов отправлять на фронт.
— Папу действительно отправили на фронт в качестве наказания за то, что они с товарищами собирали оставшуюся в поле картошку. Она все равно пропадала, а мальчишки были вечно голодными. И за это их сразу бросили в пекло Курской битвы. Папа прошел очень тяжелый военный путь. Про Курскую дугу он не рассказывал ничего. Вообще о военных годах вспоминал скупо, но что-то я знаю. Например, как ему пришлось переходить протоку Днепра, когда освобождали Украину. Ему и еще одному воину приказали прийти в штаб. Там велели поднять руки вверх. Не понимая, для чего это, они подняли. Оказывается, смотрели, насколько человек высокий. У папы был рост 185 сантиметров. Надо было под обстрелом как-то доставить в штаб на острове документы. Их нужно было держать над водой, чтобы не намочить. Вот они с этим сослуживцем пошли переходить протоку Днепра, и, как только вошли в воду, напарника ранило, он не мог рядом с папой держаться. А папа должен был уходить, прорываться сквозь эту зону обстрела. Задерживаться было невозможно — с противоположной стороны немцы простреливали все пространство полностью. Папа оглядывался, пытаясь найти взглядом своего напарника, но того уже не было видно: или его снесло течением, или он утонул. Из-за какой-то коряги папа еще пытался осмотреть все кругом, но берег и протока были пустыми. И он, выбравшись на землю, бежал по пологому, как прекрасный пляж, берегу, где укрыться было невозможно, так как еще продолжался обстрел. Но папе все-таки как-то удалось практически чудом передать эти документы, и его за этот подвиг представили к награде — медали «За отвагу». Но тогда эта награда его не нашла. Ее вручили папе через 49 лет. Однополчане собрали документы по награждению, и в реляции, как называется подобный документ, был кратко, по-казенному описан этот эпизод. И медаль эту вручили папе в 1992 году после спектакля «Кабала святош (Мольер)» прямо на сцене МХАТа. В театр пришли однополчане, их оставалось мало. Папа играл Людовика, «короля-солнце». Медаль «За отвагу» прикрепили к камзолу французского короля. Это был потрясающий момент. Я тоже была в театре и все видела. Конечно, папа был очень тронут и взволнован таким замечательным вручением медали «За отвагу».
У него была еще одна медаль «За отвагу». Уже после того как партизанский отряд (куда он попал после плена) слился с действующими частями Красной армии, он стал командиром отделения автоматчиков. В Польше он повел свое отделение в атаку, и в ходе стремительного наступления его отделение первым ворвалось в траншею противника и уничтожило около двадцати фашистов. И за этот героический поступок он тоже был представлен к медали «За отвагу», эта медаль была вручена ему в Германии перед строем бойцов 641-го стрелкового полка. Это была уже вторая медаль в его военной биографии, но вручена она была первой. Свои ордена и медали папа хранил в коробочке дома и надел их лишь однажды для фотосъемки.
— Ваш отец прошел войну практически невредимым, у него не было ни одного ранения, как будто ангел раскрыл над ним крылья. Это практически чудо.
— Да, была только одна контузия. А еще был страшный плен. Папа не любил об этом вспоминать, но все же рассказал в одном интервью. «Наша часть шла в обход Киева на Дымер, а там оказалось большое скопление сил противника. И противник встретил нас яростным сопротивлением. За каждой хатой притаились танки, они расстреливали нас в упор, эти прекрасные замаскированные чудовищные коробки смерти. Но к вечеру освободили Дымер — это поселок рядом с Киевом — и узнали, что фашистов уже выбили из Киева. А в ходе стремительного наступления наших войск я в группе атаковавших оказался в расположении противника и попал в плен». То есть они так быстро атаковали, что оказались уже в тылу противника и были схвачены фашистами. «Как видим, успех порой граничит с неудачей. И месяц и четыре дня я находился в пекле вражеского плена и знал, что за попытку к бегству — расстрел».
Плен — это страшное время. Кормили какой-то чудовищной баландой, в которой болтались кишки животных, ее невозможно было есть. Обращались очень жестоко. Тех военнопленных, кто шел последним и не мог идти в строю и доходил до дистрофии, расстреливали. Когда чувствовал, что тоже отстает, собирал последние силы, чтобы его не расстреляли. Это было тяжелейшее время выживания. Но и тут папе повезло — чудом удалось бежать. Когда военнопленных переводили из одного лагеря в другой, они переходили через какую-то речушку, он жестом попросил конвоира попить воды, и тот тоже жестом показал ему, что можно. Папа спустился под мост, хлебнул этой воды и остался без сил. И когда конвоир спустился вниз, чтобы посмотреть, не остался ли кто-то под мостом, то папа спрятался за опорой. А потом конвоир поскользнулся, не увидел папу и решил подниматься. Папа затаился за опорой моста и слушал шаги военнопленных. И когда они стихли, он побрел в сторону ближайшей деревушки. Дойдя до деревушки Дмитровка, он был уже совершенно без сил. Постучал в ближайший дом и, когда ему открыли дверь, на пороге упал без чувств. В этом доме жила замечательная женщина Василиса Шевчук, она его спрятала, рискуя жизнью своей и родных, потому что за укрытие был расстрел. Его отмыли, потом дали немного поесть, потому что сразу нельзя много, он был совершенно исхудавший. Его выходили и постепенно вернули к жизни. И вот он месяц был в этом доме, приходил в себя и, когда немного окреп, пошел к партизанам. Он хотел вступить в партизанский отряд, но это получилось не сразу. Его испытывали: везли на какой-то повозке и потом в лесу били, но не в лицо, не в грудь, а по ногам. «Через день меня забрали и увезли в лес. По дороге били, но били как-то странно, не в лицо, не в живот, а все больше по ногам. Били и выпытывали, не подослан ли я. А на следующее утро меня привели к нашему «сапожнику». И он сказал: «Извини, окруженец, я знал, кто ты, но в этом надо было убедить моих хлопцев». И в его отряде партизанском я и воевал до тех пор, пока мы не соединились с частями Красной армии. Отряд в то время, когда я попал в него, был невелик. Он действовал на севере нынешней Хмельницкой области. Фашисты отступали под ударами Красной армии, а мы с тыла ломали организацию их обороны. Иногда создавали видимость крупного соединения. По вечерам в лесу жгли костры, шумели, имитировали перемещение крупных сил, для чего по ночам двигались