Коллекция. Караван историйРепортаж
Елена Плаксина: «Я отличаюсь от того, что обычно понимают под словом "актриса"»
«Подхожу к Волчек вся красная, подсаживаюсь: "Галина Борисовна, не умею говорить, но спасибо, что вы меня взяли, такого кота в мешке. Я свою любовь и преданность доказываю работами на сцене". Она: "Да-да, я вижу, хороший котик оказался».
Я сегодня все утро с вами разговаривала, готовилась. (Смеется.)
— А я с вами... Теперь поговорим очно. Кстати, а вы помните свое первое интервью?
— Конечно! Я была совсем ребенком и пела в детском джазовом ансамбле под названием «Вот и мы». Однажды поехали выступать в какой-то лагерь, и там у меня взяли первое интервью. О чем говорить маленькой девочке? Я им давай рассказывать, что хожу в бассейн, как вообще получила абонемент в бассейн, про все свои хобби... Ушла в такие подробности! (Смеется.) Это длилось около часа. Думаю, корреспондентке было неудобно меня прерывать, и она послушно все вытерпела. (Смеется.)
— Теперь вам есть что рассказать. Уже более 20 лет вы актриса «Современника». Знали что-нибудь об этом театре, прежде чем попали в него?
— Я вообще из другой сферы, у меня папа военный, поэтому про театр практически ничего не знала. Тем более что я из Вологды. Но у меня есть подруга детства, мы дружим с шести лет, она сейчас ведущая актриса театрального центра «Вишневый сад». Познакомились в детском садике, у нее родители актеры, и она первая притащила меня в закулисье вологодского драмтеатра. Оттуда началось, наверное, мое знакомство со сценой. Вообще, при всей своей гиперактивности я немного театров успела увидеть до прихода в «Современник».
Приехав в Москву, поступила в ГИТИС на курс Алексея Владимировича Бородина. И уже на последнем моем году обучения поклонник повел меня в театр «Современник» на «Три товарища». Это первая постановка, которую я там посмотрела. Тогда обрыдалась и после спектакля сказала: «Хочу работать только здесь, больше никуда не хочу». Галина Борисовна в то время редко смотрела студентов, но наш курс она посмотрела, сказав: «У меня особое отношение к мастерской Бородина». Я показывала очень много разных отрывков — весь свой арсенал. До сих пор помню, как они сидели с Сергеем Леонидовичем Гармашом. Волчек говорит: «Ну я не знаю, что делать, куда ее селить. Она же не москвичка». Тут Гармаш: «Она сниматься будет, сможет квартиру снять себе. Все будет хорошо. Давайте возьмем». И меня взяли. Когда мне позвонили, я была на съемках и прямо аж села на асфальт от счастья и опять рыдала... (Смеется.)
— Елена, вы еще застали «стариков» «Современника»?
— Мне очень повезло, что я кого-то из них застала. Успела поиграть в «Крутом маршруте» с Людмилой Ивановой. Она меня очень любила, звала в гости. Но, к сожалению, драма жизни в том, что мы не всегда успеваем ко всем, с кем хочется пообщаться. А вот Тамару Васильевну Дегтяреву я иногда навещала, мы с ней дружили.
Помню свою первую премьеру — «Америка. Часть вторая...». Первая самостоятельная работа. Захожу в ложу Галины Борисовны на другой сцене, там сидит Лидия Михайловна Толмачева. И так чихвостит спектакль, просто мама не горюй! Видит меня: «Здравствуй, деточка, заходи, садись». И дальше продолжает. Галина Борисовна внимательно слушает, а та просто абсолютно разносит нашу постановку... Но при этом она, например, решив уйти из «Крутого маршрута», предложила мне свою роль. Я совсем молодая была, и ее отдали актрисе более взрослой, зрелой, моей любимой Марине Хазовой. Но я поняла, что они меня приняли и что бояться и стесняться просто неуместно. И вообще, старшее поколение всегда участвовало в моей жизни. Я помню, когда первый раз выходила замуж, мне Игорь Владимирович Кваша прислал коньячные бокалы с такими серебряными ножками, я их берегу до сих пор. Достаю очень-очень редко, по большому случаю, например если с мамой позволим себе коньячок. Они лежат у меня в коробке как память. И вообще, конечно, для меня весь период до ухода Игоря Владимировича — это было какое-то бесконечное счастье. Я была готова репетировать круглосуточно. Конечно, мы, молодые, пытались учиться у «стариков», подсматривали какие-то приемы.
Я помню, как лежала на нарах в «Крутом маршруте», когда еще не была в нем задействована, и с жадностью смотрела, как играют старшие артистки, пыталась понять, как они это делают.
— Вы подсматривали профессионально, то есть иногда, грубо говоря, воровали какие-то приемы?
— Да, я и сейчас ворую, пытаюсь понять, как они внутри пришли к этому, какой разбор, как это технически сделано. Я же сначала на физмат поступила, окончила два курса в Вологде. Так же аналитически подходила и к театру. Когда поступила в институт, посмотрела выпускной спектакль и, проанализировав, логически поняла, у какого педагога чему можно научиться. Потом мне уже один из преподавателей сказал: «Лена, оставь свою математику навсегда в Вологде».
Был период, когда я вообще отключила голову, ничего не понимала. Чисто интуитивно все воспринимала. Но потом это пришло в какой-то баланс, где анализ и более художественная составляющая внутри меня уже друг другу помогали.
— Елена, а было такое, что текст забывали?
— С Гафтом у меня была история. Я тогда с ним еще ни в одном спектакле не играла. И вот у Валентина Иосифовича был юбилей, на котором мы читали его стихи. У меня было буквально шесть строчек текста. Но получилось так, что у нас было очень мало репетиций, много спектаклей, состояние здоровья я вообще опущу... В общем, не знаю, что произошло, но я выхожу на сцену, произношу первую строчку, пауза, и мне подсказывает вторую партнер справа. Я понимаю, что, видимо, забыла строчку, и от страха забываю и следующую. А в зале сидит весь бомонд!
И тут Гафт из своей ложи подсказывает мне свои стихи! Большего позора в моей жизни не было. Потом Галина Борисовна вызвала меня к себе и сказала: «Как можно было забыть две строчки из шести?» Я так и не поняла, что произошло, и у меня до сих пор нет оправдания. У меня был такой шок, что, когда мы пытались перезаписать этот момент для телевидения, я так и не смогла прочитать стихотворение, потому что помнила свое фиаско.
— Но Волчек же не только ругала вас?
— Я всегда стеснялась идти с ней на очень близкий контакт. Все время так издалека. Репетировала роль Наташи в «Трех сестрах», и она не очень удавалась. Помню, не спала по ночам, так переживала, что у меня что-то не получается. Но через несколько лет на гастролях у нас случился такой разговор.
Я подхожу к ней, подсаживаюсь: «Галина Борисовна, я не умею говорить, но спасибо, что вы меня взяли, такого кота в мешке, я свою любовь и преданность доказываю работами на сцене». Она: «Да-да, я вижу, хороший котик оказался». Я поняла, что она довольна мной.
А однажды, когда мы летели с гастролей, пересеклись с ней в дьюти-фри, в отделе духов. Она говорит: «Ну давай, Лена, выбирай любые!» И я, как всегда, оторопев, смотрю на эти полки и... иду дальше. Так я духов не дождалась. (Смеется.) Она хотела мне подарить флакон, нет бы взять первую попавшую коробочку, просто чтобы были от Галины Борисовны. А я, как всегда, растерялась.
В целом Волчек не хвалила меня и не ругала. Но свое отношение проявляла поступками, в частности помогла с жильем. Я не могла сниматься много, потому что занятость в театре сжигала все время, сниматься было некогда. Галина Борисовна все время загружала меня работой, у меня было по две-три премьеры каждый год. Я играла 21 спектакль в месяц. То есть о серьезном кино уже не могло быть речи, потому что просто никакой съемочный день невозможно было вставить в мое расписание. Галина Борисовна понимала, что мне негде жить, и сначала мне предоставили комнату на другой сцене, я жила в театре. И по ночам, провожая зрителей из театра, я думала: «Какая я гостеприимная хозяйка, видите, у меня 800 посетителей каждый вечер. Ну все, до свидания, дорогие гости!» Так я шутила сама с собой. (Смеется.)
Позже мне дали общежитие. Потом с помощью Российского фонда культуры я купила квартиру по цене ниже рыночной. Все равно пришлось взять ипотеку в банке, но за пять лет я смогла ее выплатить.
— Видимо, вы все-таки нашли время для съемок и предсказание Гармаша сбылось?
— Уже спустя годы Галина Борисовна очень хотела, чтобы я снималась, потому что понимала необходимость присутствия «известных лиц» на сцене. Мы столкнулись с тем, что в театры идут именно на узнаваемых актеров, и я поняла, что мне нужно сниматься в кино, чтобы приходили «на меня». Только тогда я смогу транслировать то, что мне хочется передать людям. Это и стало моей мотивацией, кроме материальной. (Смеется.)
Мне всегда очень важно донести до зрителя какую-то мысль, близкую мне, которая меня трогает.
— Даже в отрицательной роли?
— Да, в «Идентификации» я играла надсмотрщицу в тюрьме, которая била девочек. Когда работала над этой ролью, у меня была внутри злость от скованности. И я поняла, насколько эти люди боятся всего. Это какой-то страх, который и у меня накопился за мою жизнь. И злоба от какой-то внутренней несвободы. Я поняла, что злой человек — это человек с камнями подавленного страха, который выливается в агрессию.
И мне стало в какой-то момент жалко свою героиню. Помню, когда я работала, с каждым съемочным днем что-то изнутри у меня такое выходило, что к концу, когда мне надо было в очередной раз бить мою партнершу, я уже не знала, на что злиться в этом мире, где мне еще найти этот страх, эту злость.
Конечно, не оправдываю фашизм и никогда не смогу оправдать концлагеря. Но я на себе прочувствовала этот леденящий ужас, который заставляет людей делать то, что они, может быть, и не хотят.
— Актер всегда должен оправдать своего героя. Но если это историческая личность, то сложно угодить всем, знавшим его. Например, когда вы сыграли молодую Галину Брежневу, ее дети не согласны были с вашей трактовкой роли...
— Я просто зацепилась за то, что она хотела быть артисткой. Эта женщина обладала диким темпераментом, в чем мы потом и убедились. Только человек с огромным темпераментом способен творить то, что она творила потом. Но когда отец порвал ее паспорт, когда не пустил учиться на актрису, куда направилась вся эта энергия? Мы все прекрасно знаем, что, если человек с огромной энергией не направляет ее в творчество, он направляет ее куда-то в ненужное русло. И в этом я увидела главную драму Галины. Ну и, конечно, второе — это то, что, когда ее отец стал генсеком, в ней видели не ее саму, любили не ее, а любили ее папу. И это тоже для женщины, имеющей актерские амбиции, но живущей в тени отца, стало большой драмой. Ну и, как мы понимаем, любой творческий человек, даже неосознанно, найдет выплеск этой энергии. И она нашла его в алкоголизме. А ее дети посчитали, что я слишком хорошо это показала. А у Нильской, которая играла Галину в возрасте, была другая трактовка роли, более категоричная, что ли. Помню, я ходила на площадку смотреть, как работает Людмила Валерьевна. Впрочем, разница в наших трактовках персонажа может быть оправдана как раз разницей в возрасте. Конечно, пьющий человек к старости становится ожесточенным.