Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Александр Семчев: «Я не одинокий, а самодостаточный»
«Я куражный. Но границ не перехожу, да и условий для веселого безумия нет никаких. Например, в Москве нет ни одного места, куда бы можно было пойти и без оглядки станцевать. А я хотел бы. Очень!»
Александр, совсем недавно состоялась премьера спектакля «Имя». Интересно, чем вас так привлек материал, что вы согласились на антрепризу при такой сверхплотной занятности — у вас МХТ, Бронная, Театр Наций, Театр Гоголя. Откуда такая актерская жадность?
— Нам в Щукинском училище говорили, что нельзя ни от чего отказываться. Это проповедовал нам педагог Владимир Петрович Поглазов. У него был девиз: «Главное — ввязаться, а уж время расставит все по местам». Я никоим образом не гнушаюсь антреприз, потому что в репертуарном театре не всегда предлагают играть то, что тебе хотелось бы. А если еще за это платят деньги, грех отказываться.
Когда мне поступило предложение сыграть в постановке Сергея Кальварского и Натальи Капустиной, я недолго думал. Они адаптировали модную французскую интеллектуальную комедию к московским реалиям. Пьеса мне понравилась — она очень интеллигентно написана. Там не надо ничего играть, давить, плюсовать, включать актерский открытый темперамент. На невинной вечеринке, где выбирают имя для будущего ребенка, открываются какие-то серьезные вещи, проявляются характеры и боли, произносятся монологи, созвучные многим людям. И эта история меня тронула. А еще меня привлекли партнеры. И поднимающая голову Соня Аржаных, и заявившие о себе в модных сериалах Андрей Максимов и Эльдар Калимулин. И безусловно, Саша Ребенок, умница с очень приличным вкусом. Мы с Сашей участвуем в спектаклях «Дядя Лёва (Покровские ворота)» на Бронной и в «Новой оптимистической» в МХТ — все это постановки Константина Юрьевича Богомолова. И хотелось какую-то другую ипостась с ней попробовать.
— Вы играете главу семейства, он какой?
— Неоднозначный человек, имеющий достижения в области русской литературы, он занимается ранним Достоевским. Есть семья, двое детей и жена, но с ней они — два человека, которые существуют параллельно. Мой персонаж избалован, зациклен на себе, ставит себя выше жены и ее окружения, в том числе родственника, которого играет Андрей Максимов, и давнего друга семьи, которого играет господин Калимулин. Вот и все, то есть они социально не близкие люди. Ну пришли и пришли, вечеринка и вечеринка, слово за слово, и потом все превращается в выяснение отношений и рефлексию, которая затем сходит на нет. То есть вечеринка закончена, а настроения-то никакого, праздник изгажен.
— Александр, сегодня вы народный артист, любимый и зрителями, и коллегами, и даже критиками. При этом ваша актерская жизнь начиналась очень странно. Вы в этой профессии, можно сказать, случайно.
— Как будто бы так. Все и случайно, и неслучайно. Я жил в Вышнем Волочке, и вроде бы ничего не предвещало. Когда пришло время, я, как положено, пошел в армию, а перед самой демобилизацией осознал, что сцена — это мое, и я или играть буду, или заниматься чем-то околосценическим. Я вообще, сколько себя помню, начиная с детского сада, занимался какой-нибудь художественной самодеятельностью. В 80-е годы, в расцвет стиля диско, увлекся дискотекой, диджеил... А в армии я пытался представить свое будущее и понял, что мне будет скучно заниматься той военной профессией, которую мне преподавали. Я не мог себя представить дежурящим за телеграфным аппаратом сутки через трое. Рутина — не мое. И в армии я постепенно начал ходить по взводам, по ротам, по батареям и организовывать художественную самодеятельность. А там потихонечку-полегонечку и кавээновская история подтянулась, плюс к этому и исполнение патриотических песен, ансамбль, какой-то досуг. Перед самой демобилизацией я начал задумываться, чем смогу заниматься после армии. А служил я с 1987 до 1989 года. В СССР был полный упадок... Начинался распад, жизнь на гражданке становилась сложной — первые кооперативы, одни люди зарабатывали деньги, другие жили в нищете. И надо было выбирать. Торговля меня никогда не прельщала, это нужен какой-то особый склад ума, нервной системы, хватка, в конце концов. Ничего из этого набора у меня не было. И я пошел в Вышневолоцкий драматический театр. Надо отметить, что театр этот даже старше МХТ. Директором был Геннадий Александрович Закаржевский, он сказал, что актерских вакансий нет, и тут же предложил пойти к нему замом. Я согласился. Представляете, я пришел 9 мая, а числа 12-го уже уехал администрировать в Рыбинск — организовывал там гастроли, распространял билеты и прочее. Дело это было непростое — театр был никому особо не нужен. Я помню залы, заполненные всего лишь на четверть. Но при этом там служили совершенно сумасшедшие люди. Представляете, что такое маленький периферийный театр? Это когда люди варятся в собственном соку и какие-то средненькие постановки кажутся грандиозными свершениями. Премьера — это удача. Гастроли — событие. А эти гастроли были в основном обслуживанием сел и других маленьких городков. Люди пахали с утра до ночи за копейки и спали во всех смыслах под одним одеялом. Там была определенная, очень странная жизнь. Но она была в то время прекрасной. Когда ты закрывал двери театра изнутри, попадал в какой-то особый, комфортный для тебя мир. Вся страшная уличная история оставалась снаружи. И совершенно не хотелось там оказываться, чтобы окунуться в жестокость, безнаказанность, несправедливость и беспредел. И существование в этом маленьком театральном мирке было в каком-то смысле спасением.
— Кто в вас рассмотрел актерский талант? Как случился этот переход из «товарища замдиректора», который решает вопросы по поводу стульев, туалетной бумаги, лампочек и билетов, в артисты?
— Все произошло как будто случайно. Выпускник Щукинского училища Леонид Алексеевич Колосов приехал по распределению в наш театр защищать свой диплом. А я уже в то время за провинности был переведен во вспомогательный состав труппы (пошел туда, чтобы элементарно не оказаться на улице), и меня начали вводить на малюсенькие ролюхи. И вот Колосов начал искать артистов в свою постановку. Надо отдать должное, что раньше приезжавшие режиссеры отсматривали весь репертуар театра и выбирали себе людей по психофизике. Это похоже на современный кастинг, но только проводится более серьезно и кропотливо. У них была старая школа, и они понимали: назначение на роль — минимум 50 процентов успеха. И меня вдруг рассмотрели и предложили сыграть главную роль Блэза д’Амбриба в спектакле «Блэз» по пьесе Клода Манье. Ну и все... Надо отдать должное, я не очень серьезно относился к назначению, параллельно шла какая-то бурная жизнь: увлечения, танцы, легкость в мыслях. Гораздо позже, когда эта же жизнь, уже не жалея, била по голове, я осознал, что был везунчиком. Спектакль, в котором играл главную роль, принимали представители кафедры режиссуры Щукинского театрального училища, и Гарий Маркович Черняховский, педагог Колосова, обратил на меня внимание и сказал: «Парень, тебе обязательно нужно учиться дальше». И я поехал поступать в Щукинское училище.
— Сразу поступили?
— С первого раза! Меня слушала Нина Михайловна Дорошина и сразу пропустила на второй тур. Дальше был конкурс, и меня уже слушал ректор Владимир Абрамович Этуш. Я проходил вообще без этюдов и поступил просто на раз. Мне было 23 года, почти критический возраст, на курсе я оказался старше многих. А спустя три месяца после начала обучения меня отчислили — я поплатился за легкость бытия. Вахтанговская школа состоит из разделов. Сначала идет база — круги внимания, ПФД — упражнения на память физических действий, сценическое движение — на этом я и погорел из-за небрежного отношения к делу. Формулировка кафедры была такая: «отчислен за нарушение творческой дисциплины». Подписывал это Этуш. Надо было чем-то заниматься, где-то жить. Возвращаться в Вышний Волочек не вариант. Люди злы, они бы указывали пальцем в спину со словами: «Неудачник, неудачник, неудачник», — это плохо сказалось бы на моих близких людях. И я остался в Москве, устроился барменом в ночной клуб «Табула раса», который держали мои хорошие очень знакомые. А днем занимался тем, что расселял коммунальные квартиры. Крутился как мог. Потом устроился в антрепризу — у Андрея Житинкина играли Сергей Чонишвили и Георгий Тараторкин. Я в спектаклях не участвовал, а гладил рубашки артистам. Получал за это какие-то деньги, которых хватало на пачку сигарет и еще что-то несущественное. Я не унывал и собирался восстанавливаться в институте. Так я провел время с ноября по май. А потом начал потихонечку восстанавливаться. Параллельно набирали курс Марина Александровна Пантелеева и Евгений Рубенович Симонов. Марина Александровна сразу сказала «нет», и я не стал ничего предпринимать по этому поводу. А Евгений Рубенович, нацеленный набрать артистов, которые после окончания института придут в его театр, сказал: «Почему нет?» И я начал читать по полной программе и везде успешно проходил. Я дошел до конкурса и там услышал: «Все свободны, Семчев, останьтесь!» Остался, но очень нервничал — мне надо было бежать и гладить артистам рубашки. И тут Владимир Абрамович Этуш спрашивает меня: «А за что вы были отчислены с предыдущего курса?» Я говорю: «Ну формулировка приказа была «нарушение творческой дисциплины». — «А какие были проявления?» — «Пропускал занятия, опаздывал». Честно рассказал. Да и Этуш наверняка все это знал. Какой мне был смысл изворачиваться, врать? И он мне жестко говорит: «Не надейся!» И с этим его вердиктом я ушел гладить рубашки. Думал: «Ничего, живем дальше». А потом меня зачислили. Наверняка там были какие-то споры и дебаты по моему поводу, но так или иначе я окончил Щукинское училище. Евгения Рубеновича Симонова не стало, когда мы учились на первом курсе. До четвертого курса нас доводила Валентина Петровна Николаенко. На последнем курсе все показывались в разные театры. Валентина Петровна запретила мне ходить по малым сценам, и в первую очередь в театр Симонова. Говорит: «Мы пойдем другим путем». А я лично мечтал о Театре сатиры. Подошел к Александру Ширвиндту и говорю: «Александр Анатольевич, нельзя ли перед Плучеком замолвить словечко?»