Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Александр Рапопорт: «Данелия сказал: «У вас такая фактура — идите на «Мосфильм» и там просто ходите по коридорам»
«Беру Штейна рукой за воротник его свитера, слегка притягиваю к себе и прямо на ухо жестко говорю ему несколько фраз на отборной «фене». Он оторопело отшатнулся от меня со словами: «Ой, ну я не знаю... я не знаю». И я улетел на Новый год в Нью-Йорк. Вскоре мне позвонила кастинг-директор Арина Симонова и сказала: «У тебя 20 января съемочный день».
— Александр, ваша история удивительна тем, что все изначально было против вашего актерства. Во-первых, ваши родители не хотели, чтобы вы стали актером. Во-вторых, возраст — извините, но вы дебютировали в кино в 57 лет. И в-третьих, ваше лицо. Скажем прямо — «не славянское». Все это вместе сделало ваш путь совершенно уникальным. Давайте разберем каждый пункт. Начнем с детства и желания играть.
— Когда меня спрашивают, как это так вдруг все получилось, всегда отвечаю: я бы и рад сказать, что это случилось «вдруг», но никакого «вдруг» в моей жизни не было. Я хотел быть актером с тех самых пор, как себя помню! И больше никем. Это желание никуда не девалось с годами, оно ело меня изнутри, я бы даже сказал — жрало каждую секунду моей жизни.
Я очень рано начал говорить — в возрасте от года до полутора лет. И первыми моими словами были фразы: «Человек — это великолепно! Это звучит гордо!» Откуда полуторагодовалый ребенок мог это знать? Просто мой папа в то время был актером и дома постоянно репетировал роль Сатина из пьесы Максима Горького «На дне».
— Что еще интересного вы помните о своем детстве? Каким был маленький Саша?
— Родился я в Болгарии, в городе Казанлык. Как я там оказался?
Дело в том, что там находился папа, еще не демобилизовавшийся из армии. И к нему туда приехала мама, беременная мной. Так как Болгария тогда еще не была социалистической страной, они не собирались там оставаться и опасались меня там регистрировать. И они поехали в сторону Советского Союза через Румынию, Грузию по Черному морю. И первой остановкой был город Батуми, который и стал официальным местом моего рождения. Поэтому у меня свидетельство о рождении на грузинском языке, выданное на 23-й день после этого события.
Какое-то время мы жили на острове Коневец на Ладожском озере. А вскоре переехали в Ленинград, где жили с мамой, папой и двумя бабушками в коммуналке из 51 комнаты. В комнате размером 15 квадратных метров и жила вся наша семья, где все любили друг друга и все вместе очень любили меня.
Когда я окончил первый класс, это совпало с первым годом совместного обучения мальчиков и девочек. До того мужские и женские школы существовали отдельно. И директор школы, поздравляя нас со вступлением в школу, все время говорил: «Дорогие мальчики!» А девочки все время спрашивали: «А мы?» (Смеется.) Во время переклички в первом классе я услышал «Саша Рапопорт», но не встал, потому что дома меня называли Алик, и я только тогда узнал, что я, оказывается, Саша. (Смеется.) А назвали меня в честь маминой мамы Александры, вся семья которой, включая ее, погибла в оккупации на Украине.
Так как артисты очень мало зарабатывали, то папе пришлось подрабатывать слесарем, токарем, водолазом. В конце концов он окончил школу буровых мастеров. И поехал в город Березники — «бурить там что-то».
Побурил немножко, перевез нас с мамой туда. А потом все-таки его актерское начало взяло свое, и он ушел в Березниковский драмтеатр, за кулисами которого я, по сути дела, и вырос.
Кроме театра, моим любимым местом времяпрепровождения был двор, где самому младшему из моих новых друзей было 11 лет. В этой компании я и получил мое мужское воспитание. Была одна проблема. Я отличался от дворовых мальчишек чистыми руками — без царапин, синяков и мозолей. За это получил обидное прозвище Белоручка. Чтобы избавиться от насмешек, я специально мазал руки грязью, чтобы появлялись цыпки и кожа казалась огрубевшей. (Смеется.) Но это было малоуспешно.
Я всю жизнь серьезно занимался спортом: баскетбол, легкая атлетика, карате. Позже, когда в моду вошел культуризм и все качались в подвалах, дошел до такого уровня, что мог присесть с почти 200-килограммовой штангой на плечах. Но при всей этой физической мощи так и не смог освоить элементарное, казалось бы, упражнение — «пистолетик».
Что касается запретов — родители не то чтобы были категорически против того, чтобы я стал актером. Они говорили мне: «Сынок, хочешь быть актером — на здоровье. Но получи сначала серьезную, уважаемую профессию, которая даст тебе стабильную человеческую жизнь. А в свободное время занимайся чем хочешь». Хотя зарплата врача была небольшой, но это была престижная, уважаемая профессия.
Был такой анекдот про социализм: безработицы нет, но никто не работает, никто не работает, но план дают, план дают, но в магазинах ничего нет, в магазинах ничего нет, но в холодильниках все есть, в холодильниках все есть, но все недовольны, все недовольны, но все голосуют «за». (Смеется.) А так как папа подрабатывал зубным техником, он знал, что медработники голодными не останутся. И родители хотели мне именно такого будущего.
Однако я не хотел быть врачом, я хотел быть только артистом, и вообще никакой другой темы у меня в голове не было.
Дело в том, что тогда были средняя школа и высшая школа. Ты мог после 7-го класса уйти в ПТУ или техникум, и тогда надо было сдавать экзамены. А если хочешь доучиться до 10-го класса, то не сдаешь их. И папа сказал: «Если ты мне обещаешь после 10-го класса поступить в мединститут, то можешь доучиваться и не сдавать экзамены». Конечно, я выбрал не сдавать. И после 10-го класса мне пришлось исполнить свое обещание папе и пойти учиться в мединститут, потому что в нашей семье было принято выполнять обещанное.
Я поступил в Пермский медицинский институт. Но получилось так, что папа к этому времени, будучи артистом Березниковского драмтеатра, начал заниматься гипнозом. Он поехал в Харьков к профессору Платонову и стал одним из его любимых учеников.
Он начал осваивать то, что практиковал Анатолий Михайлович Кашпировский много лет спустя, — сценические сеансы. Папу вызвали в горздрав. И сказали:
— Уважаемый, гипнозом имеет право заниматься только врач.
И он ответил:
— Нет проблем.
Поехал в Пермь и поступил в мединститут. Звучит легко, но это отдельная история.
Когда я приехал из Перми в Березники, счастливый от того, что вкусил общежитской жизни, папа сказал: «Сынок, боюсь, что я тебе испорчу настроение. Я тоже поступил в мединститут, и мы будем с тобой жить в одной комнате в общежитии». И это было серьезное испытание, потому что в комнате жили я, еще три пацана и папа — пять человек.
Он утром просыпался: «Подъем!» И уходил на свои лекции, потому что поступил на стоматологический факультет, а я, естественно, не уходил на свои (учился я на лечфаке).
Но первые три года вообще не учился.
— Как же вы переходили с курса на курс?
— Сдавал экзамены по меченым билетам. Доцент кафедры фармакологии Александр Семенович Закс симпатизировал мне из-за того, что я был в оркестре и играл в баскетбол. Первый свой экзамен с первого раза я сдал в конце третьего курса, это была фармакология. После блестящего ответа на вопросы в меченом билете Александр Семенович сказал:
— Саша, смотри. Знать фармакологию так, как мне сейчас ответил, ты не можешь. Ты не ходил на лекции. А ответил по билету так, как ответил бы отличник. Поэтому я тебе сейчас задам один вопрос. Если ты на него ответишь, получишь пятерку и пойдешь на четвертый курс. Если не ответишь, мы с тобой расстанемся... — и спросил: — Назови мне дозу тестостерона пропионата.
Если бы он задал мне любой другой вопрос, я бы, может, и не ответил. Но мы уже были взрослыми пацанами, и уж что-что, а тестостерон был в нашем сознании. (Смеется.) Я помнил, что там был 0, потом запятая, и потом не то 0,1, не то 0,01, ну, в общем, что-то такое.
Вот мы так сидим друг напротив друга, я говорю:
— Ноль, один.
Он снимает очки:
— В смысле?
Я говорю:
— Ноль, ноль, один.
Он спрашивает:
— А на самом деле?
Я отвечаю:
— Ноль, ноль, ноль, один.
Он говорит:
— Правильно, — и ставит мне пятерку. Я перехожу на четвертый курс.
Однако медицина меня совершенно не интересовала! Если бы в моей жизни не случилась психиатрия в лице профессора Виктора Степановича Гуськова, я бы вообще ушел из института, потому что получил приглашение работать одним из солистов оркестра под управлением Олега Лундстрема. А почему именно профессор Гуськов? Потому что его образ вселил в меня осознание того, что врач, психиатр, психотерапевт — это актер и режиссер одновременно. И я решил не уходить из института.
— И это дало вам возможность зарабатывать и позже попасть в школу актерского мастерства Ли Страсберга в возрасте 54 лет?
— Конечно! Профессия врача меня спасла и помогла стать актером. Когда я оказался в Нью-Йорке, пережив много приключений, мне пришлось очень непросто. Работал сначала таксистом, а потом уже по специальности — психотерапевтом. В какой-то момент у меня уже был свой психотерапевтический центр, машина, дом. Я вел передачи на радио и был известным человеком. Но при этом постоянно стремился на сцену. Уже будучи психотерапевтом, я приходил в русский ресторан, выпивал 50 грамм, шел на сцену и пел. Музыкантам не нравилось, они подтрунивали: «Доктор, приходи после часа ночи». Я сидел за столиком и ждал. Однажды ко мне подошел руководитель одного из музыкальных составов ресторана «Националь» на Брайтоне Виктор Рябков (Рябина), один из бывших солистов ВИА «Синяя птица», и говорит: «Я вижу, у тебя душа поет, а мне нужны деньги. Давай запишем что-нибудь в профессиональной студии». И я спел «Белый лебедь на пруду...». Он сказал: «Ну что, петь ты не умеешь, петь вообще сейчас мало кто умеет, но в ноты попадаешь, тембр приятный, давай попробуем». И познакомил меня с поэтом и композитором Игорем Газархом. Тот начал мне выдавать песню за песней, как жареные пирожки. Выдал 12 песен, основанных на моих рассказах о своей жизни, и мы выпустили альбом. Я неимоверно потратился на диск, он оказался для меня буквально «платиновым», но я не жалел. Витя написал на обложке диска: «Вот увидишь, я добавил тебе «двадцатку» жизни». Конечно, это же был шаг к мечте. Потом он предложил сделать клип. Мы сняли его в Голливуде. Этот клип стали крутить на ТВ и увидели все, кто знал меня. Режиссер Слава Степнов, который только открывал свой русскоязычный театр STEPS, пригласил меня на небольшую по «сценическому присутствию» роль Помигалова в пьесе Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске». Потом он решил сделать англоязычную версию.