Владимир Вишневский: «Я не хотел бы поседеть раньше положенного»
«Концерт проходил на открытом воздухе, и во втором отделении начался сильный дождь, вода заливала и оркестр, и солистов. Выхожу, сажусь, беру первые октавы и понимаю, что у меня пальцы, как коровы на льду, разъезжаются. Но не бросать же! А еще на меня сверху периодически падают жуки. Каких-то успеваю смахнуть с клавиатуры, но какие-то пали жертвой моих пальцев», — вспоминает одно из своих выступлений пианист, победитель международных конкурсов Владимир Вишневский.
— Владимир, на сцене вы запоминаетесь не только яркими и очень самобытными трактовками классических произведений. Вы еще и необычно выглядите: длинные волосы, оригинальная одежда. Чем вам не подходит обычный мужской костюм, в котором, как правило, выступают пианисты?
— Во-первых, это неудобно: когда играешь и руки вытянуты вперед, то тянут рукава, а еще очень жарко. Во-вторых, я в «классике» смотрюсь... неудачно. Не раз примерял фрак и всегда убеждался, что с моей прической это немного странное, если не комичное сочетание. Не знаю, как буду выглядеть через 10—15 лет: может, тогда буду выступать в классической двойке или во фраке. Но сейчас все это мне не идет, для меня намного комфортнее моя концертная одежда.
— А где вы находите такие оригинальные наряды?
— Сейчас выступаю в том, что сшито на заказ. В прошлом году я участвовал в Международном конкурсе вокалистов и концертмейстеров Хиблы Герзмава — получил первую премию среди концертмейстеров, а также специальный приз. После финала Хибла Леварсовна сделала мне шикарный презент: отправила к своей портнихе, с которой вместе мы придумали костюм, а Хибла Леварсовна мне его подарила. Наряд оказался таким удобным и красивым, что потом я заказал у этой потрясающей мастерицы еще несколько концертных костюмов. И каждый раз, получив новый наряд, звоню Хибле Леварсовне и говорю ей огромное спасибо. Потому что там все невероятное: и качество ткани, и уровень работы, и силуэт, который помогает выглядеть... ну, более выгодно.
— Кто вам приводит костюмы в порядок перед концертами?
— Часто я сам, для чего вожу с собой отпариватель, если еду в новое место и не знаю, есть ли на площадке такой прибор. А иногда находятся люди, которые мне в этом помогают.
— А длинные волосы — это от желания выделиться среди других молодых пианистов?
— Тут то же самое, что и с классическими костюмами: короткая стрижка мне просто не идет. Когда мне было лет шестнадцать, я постригся. И это никак не сочеталось с моими чертами лица, формой головы и комплекцией. Кстати, уже в школе я не любил короткие стрижки, носил волосы длиннее среднего. Одноклассники по этому поводу меня подкалывали, давали прозвища, но незлые.
— Уход за такими длинными волосами, как у вас, занимает ведь много времени.
— Да, приходится мыть каждый день. Хотя нет, слово «приходится» тут не подходит. Чистые волосы для меня — это просто необходимость, обязательная часть моего утреннего ритуала. Кому-то нужно обязательно кофе выпить или сделать зарядку, а мне необходимо ощущение абсолютно свежих волос. Конечно, на это требуется время, таким волосам необходим особо тщательный уход — я уйму всего втираю в голову. Но это мне помогает чувствовать себя уверенно. Нет людей без комплексов — чуть преодолеть их мне помогают такие волосы, это моя определенная психологическая защита. Отношение к своему внешнему виду у меня заложено мамой: она никогда не выйдет из дома плохо причесанная, неприбранная. Никогда! И папа, кстати, тоже всегда красиво одет.
— Кто они у вас по профессии?
— Они оба музыканты, а вырос я... на клиросе. В молодости родители работали у нас в Рыбинске в эстрадном ансамбле. Мама там пела — у нее прекрасный голос, она дирижер-хоровик по образованию, а папа играл на гитаре и тоже пел...
Родители исполняли эстрадные хиты. Но в конце девяностых стали петь в церкви (и поныне поют в одном из рыбинских храмов). Когда я родился, мама чуть ли не с первых дней стала брать меня с собой. Так что я действительно вырос под сводами церкви, очень часто пел там в хоре.
У меня было прекрасное детство: мы жили в собственном доме, у нас во дворе гуляли собаки, кошки, куры. Когда подрос, стал с ребятами бегать на Волгу купаться. К сожалению, сейчас часто бывать на родине не удается. Но в позапрошлом году повезло: в Рыбинске организовали филармонию в красивом старинном здании, которое долго не эксплуатировалось, а теперь его прекрасно отремонтировали, там хорошая акустика. Меня пригласили выступить на открытии и закрытии этого первого филармонического сезона. Я и на концертах сыграл, и в храме успел попеть.
— Как вы начали заниматься музыкой?
— Когда был совсем маленьким, родители заметили, что я раскладываю на полу ноты и, глядя в них, размахиваю руками — изображаю дирижера. И пел чисто. Поэтому меня отдали в музыкальную школу. А в 10 лет родители начали два раза в неделю возить меня в Ярославль к замечательному педагогу Недде Израилевне Аязян. Она проработала в местном музыкальном училище, ныне колледже, более полувека, вкладывала в своих учеников всю душу, наши уроки с ней иногда длились по четыре часа. Вот тогда я понял, как много надо заниматься, чтобы стать профессиональным пианистом.
— Кстати, сколько сейчас занимаетесь?
— По-разному. Дело в том, что сегодня, после побед на конкурсах, помимо моих прямых обязанностей пианиста — учить новый репертуар, повторять старый, у меня появились и другие — к сожалению или к счастью. Теперь я должен давать интервью, принимать участие в фотосессиях, записывать какие-то подкасты. И это отнимает много времени. Когда же занимаюсь только музыкой, могу просидеть за роялем до 10 часов.
— Спина после этого не болит?
— Спина нет, а вот шея — да. Наверное, потому что я высокий и, когда смотрю в ноты, приходится ее немного наклонять. У меня дома есть массажеры, я купил хорошую ортопедическую подушку. Но иногда без обезболивающих лекарств все-таки не обойтись...
Так вот, возвращаясь в детство. Мне было 13 лет, когда Недда Израилевна начала много болеть и наши с ней занятия стали редкими (я был одним из последних ее учеников). И я показался в столице в две главные музыкальные школы-десятилетки: ЦМШ и Гнесинскую. Сыграл программы в обеих. Но когда зашел в Гнесинку, понял, что хочу учиться только здесь: интуитивно почувствовал свою, близкую атмосферу. А это ведь очень важно!
Часто бывает, что люди приходят впервые в храм и им не повезет: встретят человека, который обругает их за то, что ведут себя как-то неправильно. То же самое в филармонии, когда новичку могут нагрубить или сделать обидное, высокомерное замечание. И человек после этого больше никогда не придет — ни на встречу с Богом, ни на встречу с музыкой. Мне повезло: в Гнесинке меня встретили очень тепло, все туры прошел, и меня приняли.
Конечно, непросто в 13 лет начать жить без родителей — меня же поселили в общежитие. Там были прекрасные условия: два-три человека в комнатах, причем в каждой стояло фортепиано, в соседнем здании располагалась сама школа. Но я все равно тосковал по дому. А как переживали мои родители, они же вернулись в Рыбинск! Конечно, приезжали ко мне довольно часто, но все равно многому пришлось учиться на собственных ошибках.
Однажды потратил все, что буквально накануне мне дали родители, на модные шмотки. Я увлекающийся человек, люблю красивую одежду, вкусно поесть — эти простые вещи ведь поднимают настроение. Так вот, обновки купил, а на еду денег не осталось. И на кухне только панировочные сухари и варенье, которое привезли родители. Я перемешивал два эти ингредиента и запивал водой. Когда стал постарше, начал подрабатывать репетитором.