Лукерья Ильяшенко: «Совершенно необязательно быть хорошей для всех»
«Я попробовала два месяца никому не пытаться нравиться — и это оказалось очень комфортно. Я не святая, не идеальная, не самая добрая. Я эгоистка, я ленивая — и это тоже я. Пожалуйста, не нравится — уходите»
Лукерья, у вас всегда очень живые, откровенные интервью: создается ощущение, что вы не из тех людей, кто отвечает по шаблону. А вам самой вообще нравится этот жанр — разговоры о себе, про профессию, про жизнь? Или с годами они утомляют?
— Мне кажется, любой человек любит говорить, когда его слушают. А интервью — это редкая ситуация, когда ты говоришь и тебя действительно слушают с интересом. В обычной жизни такого почти не бывает: люди перебивают, отвлекаются, думают о своем. А тут внимание направлено на тебя, и это, конечно, приятно.
— Да, некоторые потом подмечают: поговорил — и как будто к психологу сходил. Я недавно брала интервью у одного артиста: сначала он уверял, что совсем не любит этот жанр, а потом проговорил без остановки полтора часа.
— На самом деле очень многое зависит от интервьюера. С возрастом я, наверное, становлюсь все более требовательной в этом смысле. Когда мне было между двадцатью и тридцатью, у меня брали интервью взрослые, опытные журналисты, и они умели задавать вопросы так, что ты вдруг приходил к каким-то новым мыслям, открывал в себе что-то. Это большое удовольствие.
А вот несколько последних интервью оставили совсем другое ощущение. Иногда кажется, что в редакции просто выдали человеку листочек с вопросами и он послушно идет по нему, не особенно вслушиваясь в ответы. И тогда невольно думаешь, что само мастерство интервью — умение разговорить человека, спровоцировать его на неожиданный поворот мысли — постепенно уходит.
— Может быть, еще и возраст тут играет роль? Со временем ведь действительно начинает казаться, что раньше все было лучше: и разговоры интереснее, и вопросы точнее.
— Возможно, не исключаю. Но мне правда кажется, что раньше интервьюеры лучше чувствовали собеседника, умели вести разговор. А сейчас звонит какая-нибудь очень робкая девочка, которая и сама-то с трудом связывает слова, и спрашивает что-то вроде «Расскажите, какой у вас любимый цвет».
— Лукерья, когда готовилась к интервью, обратила внимание, что многие называют вас актрисой с ярко отрицательной харизмой. Вы, наверное, и сами не раз это слышали.
— Да, конечно. Это мое амплуа.
— Вам в нем комфортно или иногда хочется его сломать?
— Нет, мне очень комфортно. И чем дальше, тем лучше становится.
В начале пути, после «Сладкой жизни», когда появилась моя героиня Лера, мне хотелось доказать всем, что я на самом деле хорошая, добрая, глубокая. Хотелось играть положительных героинь. И такие роли в моей карьере были. Но с каждой из них я все больше понимала: мне это просто скучно.
В какой-то момент вдруг заметила, что не только в профессии, но и в обычной жизни пытаюсь понравиться всем подряд. Люди думают, что перед ними та самая стерва с экрана, и я начинаю доказывать, что это не так. А это очень энергозатратно — стараться нравиться всем.
Недавно у меня было видеоинтервью, и мы с собеседником договорились о небольшом эксперименте: я попробую два месяца не пытаться никому нравиться.
Попробовала. И вы знаете, это оказалось очень комфортно. Совершенно необязательно быть хорошей для всех. Надо, чтобы тебе самой было удобно.
Я больше не стараюсь делать вид, что какая-то сверхдобрая. Я не святая, не идеальная, не самая добрая. Я эгоистка, я ленивая — и это тоже я. Пожалуйста, не нравится — уходите.
Зато я вдруг почувствовала, что такое быть по-настоящему искренней с людьми.
— И вы сами с этим справились, без помощи психолога?
— Специалисты были, и много. Но, если честно, все эти разговоры довольно похожи. Ты обсуждаешь детские травмы, анализируешь какие-то истории.
Иногда мне кажется, будто эффект терапии во многом в том, что ты очень долго говоришь о какой-то проблеме и в какой-то момент тебе просто надоедает. И ты думаешь: «Ну и ладно. Ну да, я вся изуродованная, и что? Мне скоро 37 лет — сколько же можно жить с ощущением, что ты бедная и несчастная? Все, проехали».
Все бедные и несчастные, все тревожные, все не умеют найти опору в себе. И не только артисты. Мы фрилансеры, у нас нет стабильной зарплаты, страховки, никаких гарантий. Это довольно тревожная профессия, и в какой-то момент нужно просто признать: стабильности не существует. Мы все летим на огромной скорости непонятно куда.
И все, что ты можешь сделать, — получать удовольствие от себя настоящей рядом с людьми, которые принимают тебя такой, какая ты есть. Искренне.
— Когда вы перестали стараться всем нравиться, это как-то повлияло на отношения с окружающими?
— С друзьями, с близкими людьми я всегда настоящая. Но все равно пыталась избегать острых углов, а сейчас прихожу к любимому человеку и говорю: «Слушай, я устала, я вымотана, ничего сегодня не будет». А раньше... Но я больше не хочу хотеть понравиться. Не хочу обманывать людей вокруг себя и заставлять их думать, будто я что-то большее, чем есть на самом деле. Мне от этого лучше не будет. Им тоже.
— Лукерья, а вы чувствуете лицемерие в людях своего окружения? Когда человек заискивает, когда он неискренен?
— Да, всегда чувствую.
— Это появилось с возрастом?
— Нет, я таких людей с детства считывала. Эти лизоблюды-приспособленцы — вообще отдельная категория. Они могут тебя ненавидеть, но при этом говорить в лицо самые прекрасные вещи на свете.
Мне кажется, приспособленчество — самая неприятная человеческая черта. Я рядом с такими просто не нахожусь. А если вижу — сразу ухожу.
Наверное, не самый мудрый способ взаимодействия с миром. Если вести себя иначе, это часто приносит высокий результат: связи, деньги, положение в обществе. Но для меня такое слишком низко. Как-то не по-пацански.
— В актерской профессии это распространено?
— Да, конечно.
— Даже среди взрослых артистов?
— Есть и взрослые такие, что смотришь и думаешь: тебе уже пора о душе подумать, а ты все стелешься, расстилаешься.