Кристина Кретова и Игорь Цвирко в мире Бакста
Любовь Михалева живет на Урале, на границе Европы и Азии, она создает уникальные костюмы, украшения и головные уборы в народном, восточном и винтажных стилях. К 160-летию Льва Бакста Любовь воплотила в жизнь невероятный проект — предельно реалистичную, декоративную, детальную коллекцию костюмов и украшений, посвященную прославленной эпохе русского модерна, оказавшей огромное влияние на моду и искусство. Она лишний раз доказывает, что ручной труд и декоративность — это красиво и ультрасовременно.
«Нет великого и малого в искусстве. Всё — искусство». Не зря Лев Бакст как-то сказал эти слова. Он был из той породы не просто больших художников, но настоящих творцов, которые не мыслят своей жизни без искусства. Его ждала счастливая профессиональная судьба — он удостоился прижизненной славы, которая не так часто осеняет художников. Случилось это благодаря совершенно особенной работе Бакста над оформлением балетов.
Урожденный Лейб-Хаим Израилевич Розенберг, еврей родом из Гродно, наш герой жил своим делом. Проявив наклонности к творчеству и талант весьма рано, недоучившись в Академии художеств, он стал не только академиком, но и живописцем и графиком, издателем и иллюстратором, педагогом и руководителем, модельером и сценографом, и, конечно, совершенно блестящим создателем театральных костюмов. А еще был женат на дочери Павла Третьякова и написал автобиографический роман. Разносторонняя, многогранная личность, хотя и этого словосочетания не хватит, чтобы охарактеризовать его. Мелко оно для такого масштаба — творца классического и революционного, эпатажного и изысканного.
Бакстом великий реформатор театрального костюма и оформления стал, когда в Петербурге готовилась первая выставка с его участием. Псевдоним был взят от предков по материнской линии, они были Бакстерами. А ведь именно мать поддерживала будущего художника в его желании обратиться к этой профессии.
Тогда, в самом конце ХIX века, в городе на Неве складывается и особый художественный климат, и восхитительный круг единомышленников. С одной стороны, Петербург — это всегда про наследие великого Петра, про мощь и роскошь, про сокровищницы старого искусства. А с другой — на рубеже столетий здесь актуальны мысли о скором увядании и неизбежных изменениях, ведь и время как таковое, и политический климат России той эпохи, и философские настроения не могли остаться не замеченными так называемой творческой интеллигенцией.
Бакст тогда входил в круг «передовой» молодежи, он был близок с Сергеем Дягилевым и его окружением. Вместе они с ностальгией оглядывались назад, в прошлое, восторгаясь веком своих бабушек, безвозвратно ушедшим, прелестным и таинственным. Но одновременно и пристально всматривались в будущее, которое «декадентский староста» (так с насмешкой назвал Дягилева критик Владимир Стасов), как он сам замечал, «видел через увеличительное стекло» . Эти молодые люди, увлеченные творчеством в самых разных его проявлениях, были амбициозны, влюблены в свое дело, верили в успех и хотели обновления искусства, его освобождения от чрезмерных оков академизма, они чувствовали и формировали дыхание наступающего ХХ столетия.
Вместе c единомышленниками Бакст делал легендарный журнал «Мир искусства» — «грандиозный проект», где создатели, как писал Дягилев, хотели «объединить всю... художественную жизнь, т. е. в иллюстрациях помещать истинную живопись, в статьях говорить откровенно». Они искали «самостоятельности и свободы» в искусстве, опираясь на великих мастеров прошлого и не забывая о важности современности. В «Мире искусства», чья редакция находилась просто на квартире у Дягилева на Литейном проспекте (что помогает ощутить предприимчивость и смелость создателей), Бакст наряду с Бенуа, Нувелем и Философовым был одним из важнейших участников. И конечно же, невероятная энергия Дягилева, по словам Бенуа, «заставляла забывать опасность и усталость».
Художник занимался непосредственно журналом, качеством его печати. Интересно, что знаменитый портрет Дягилева с его няней Дуней, которая, как и лакей будущего импресарио, была неизменным участником редакции, Бакст напишет позже, в 1906 году, но он словно напоминает о той несколько помещичьей атмосфере, что царила в годы создания знаменитого журнала.
Бакст вообще был блестящим портретистом, тонким, внимательным, наблюдательным, способным передать ощущения, чувства, движение души, а не только характерные внешние черты, облик и настроение.
Был он и большим мастером стилизации, одним из родоначальников русского модерна с его прихотливыми линиями, загадочностью. Знаменитое полотно Бакста «Ужин» (1902, ГРМ) — один из ярчайших примеров этой стороны его творчества. Незнакомка в словно кошачьей позе сидит с бокалом шампанского у стола с апельсинами. Сам по себе мотив — уже практически гимн декадентству рубежа столетий. А в живописи — торжество изысканных тягучих линий и подчеркнуто сдержанная, но и открыто декоративная цветовая гамма. Особенно искрящийся оранжевый, этот истинно бакстовский цвет, который столь пышно расцветет впоследствии.
В ранний период своего творчества Бакст много занимался журнальной графикой, блестяще овладев предельной выразительностью линии, что одновременно с воспитанием дара колориста сделало его необычайно профессиональным мастером. Он способен был добиться максимальной силы воздействия изображенного образа, умел сделать так, что картина, лист и даже виньетка трогали чувства зрителя.
Дягилев, без которого невозможно говорить о Баксте, тем временем отправился с выставкой изобразительного искусства в Париж, где затеял и провел музыкальные концерты. Эти начинания имели большой эффект, были успешны. Ситуация в Петербурге складывалась не совсем в пользу активного импресарио, а европейцы не скупились на овации. Кроме того, были и новые идеи, и команда. Балет представлял собой практически идеальную почву для реализации самых амбициозных идей, ведь в нем прекрасно можно было претворить в жизнь синтез разных видов искусства. В балете, особенно современном, так гармонично и интересно, дополняя друг друга и усиливая эффект, могли сосуществовать музыка, танец, живопись, графика и даже пение и слово.