Еще раз про любовь
И это всегда обязательное пробуждение высокого, и если этого нет — это не любовь. Это собачья страсть.
Эдвард Радзинский
11 мая 1968 года в кинотеатре студии «Мосфильм» было негде не только сидеть, но и стоять. Сюда пришли счастливые зрители, сумевшие достать билет, и вся творческая интеллигенция Москвы. Премьера картины Георгия Натансона «Еще раз про любовь» обещала быть громким событием и особенно интересовала простых людей, ведь власти уже обругали ее. А это было, можно сказать, лакмусовой бумажкой и «знаком качества». Значит, есть там что-то такое, на что стоит посмотреть. Так и оказалось!
Прежде всего, это был один из первых советских фильмов, где есть постельная сцена (современный зритель ее бы просто не заметил — где?). Но оставшаяся ночевать у мужчины женщина, притом что они познакомились только сегодня, по советским меркам точно аморальна. К тому же выясняется, что за плечами героини — непростая история с коллегой ее избранника. Да, и еще один летчик в нее не без оснований влюблен... Заведомо «запретный» сюжет для Госкино, однако заманчивый для неискушенного советского зрителя.
Но главное, что объединило в единодушном интересе к картине совершенно разные, так сказать, слои населения, то, что сама история — про любовь. Сильную, настоящую, роковую, под которую, по словам создателя сценария Эдварда Радзинского, «человек попадает, как под поезд». И никакой светлой перспективы, никакого выхода у главных героев нет. К тому же — еще одно нарушение законов бодрого, радостного кинематографа шестидесятых — хеппи-энда в картине не предусмотрено. Это заставило зрителя не просто выходить из кинотеатра, лузгая семечки, а обсуждать вечерами на кухне: так правда, что любовь — тяжелое бремя? И вообще, за билетами стояли очереди, но половина людей, выходивших после просмотра, говорили, что картина им «не понравилась», главная героиня «какая-то странная» (тут каждый употреблял слово, соответствующее своему воспитанию), явного положительного героя в сюжете нет. Все «с душком». В общем... Надо смотреть еще! И до сих пор смотрим...
«Я не писал пьесу про «шлюшку». Я писал пьесу о любви»
Чтобы понимать, «в чем проблема» и почему так сложно оказалось пробить сюжет пьесы «где надо» до того, как по ее мотивам была снята картина, надо знать советские времена. Еще один основоположник «советского эротического жанра» Юрий Нагибин вспоминал: «По сюжету фильма, созданного по моей пьесе «Срочно требуются седые человеческие волосы», интимная сцена между героями происходит в полной темноте. И никак не обозначена... Они просто беседуют. А наутро герой Алексея Баталова появляется в расстегнутой рубашке с короткими рукавами. Это вызвало критику на этапе приема картины: «Почему он так вызывающе одет? Что это значит?»
Вот в таких условиях работал и Эдвард Радзинский, тонкий знаток человеческой души, создатель умной психологической прозы для интеллектуалов, явно опережавшей свое время. Но уже был воспитан тот зритель, который готов это воспринимать. Воспитан итальянскими неореалистическими картинами, получившими ход в СССР во времена оттепели, театром «Современник», поднимавшим острые вопросы... Подогретый спорами о ранее вышедшем фильме «Девять дней одного года», также с нравной и неоднозначной героиней в исполнении Татьяны Лавровой.
Так что пьеса «104 страницы про любовь» появилась в 1964 году в «свое» время. Тогда молодой автор и принес ее в Театр имени Ленинского комсомола. История так понравилась, что ее начали ставить, не получив одобрения в верхах. В главной роли — тонкая, умная, ироничная Ольга Яковлева. Ну а потом, как водится, пьесу попытались запретить: пошли комиссии, заседания, закрытые показы для чиновников. Интересно, что именно тогдашний министр культуры Екатерина Фурцева высказалась за пьесу. Она выслушала Радзинского. «Я рассказывал правду, потому что я не писал пьесу про «шлюшку». Я писал пьесу о любви. О том, как люди попадают в любовь, как под поезд. Потому что любовь — это бремя, такое счастливое... и такое несчастное... И это всегда обязательное пробуждение высокого, и если этого нет — это не любовь. Это собачья страсть, прекрасный сексуальный порыв и прочее. Именно прочее, оттого что Любовь — неповторима», — вспоминал писатель.
Я не люблю, когда так улыбаются. Вы мне просто попали под настроение
После громкой премьеры в Театре имени Ленинского комсомола пьесу ставили в 120 театрах по всему Советскому Союзу. Зрители хотели и были готовы «разбирать» непростые отношения мужчины и женщины. Тем же позже прославилась и «Скамейка» Гельмана (тоже, кстати, до сих пор популярная для постановки в театрах). Не стареют эти темы. А тогда, в шестидесятых, то был настоящий глоток свежего воздуха, момент «отпущения грехов». «Так, значит, если я люблю женатого, я не одна такая?», «Так, значит, если я люблю двоих — я не сумасшедшая?», «Так если он покорил меня в первый же вечер — я не гулящая?» Такие мысли проносились в головах советских женщин... Да и мужчинам были любопытны, новы такие характеры. Непонятно, но... интересно.
И все же одно дело показывать неоднозначную пьесу в малых залах театров, а другое — снять фильм первой категории (то есть идущий во всех кинотеатрах и в столицах) на такой сюжет. Георгий Натансон, которого вдохновила пьеса Радзинского, положил много сил на то, чтобы «пробить» картину. Он уже претерпел от критики на недавно вышедшую «Старшую сестру», где одна героиня отказывалась от хорошего жениха, а другая крутила роман с женатым. И прошел все сложные этапы работы с непростой по характеру актрисой Татьяной Дорониной. Но как только звучало название известной уже пьесы, двери закрывались: «Поставьте что-то другое, не аморальное». В результате режиссер получил одобрение заместителя министра кино, лично пообещав, что никакой пошлости в этой картине не будет. Начали готовиться к съемкам. То, что главную роль сыграет Доронина, было понятно — она и познакомила Радзинского с Натансоном, и уже играла эту роль на сцене БДТ. А вот с главным героем было неясно. Сначала пригласили Высоцкого, который был также кинооткрытием тех лет. И стало понятно, что он хорошо прошел пробы. Даже сняли с ним несколько эпизодов, но... Высоцкий с Дорониной творчески не совпали. Не хватало тонкости, не было той гармонии, когда зритель ясно видит: эти двое — есть одно целое. Энергичная, волевая психофизика Высоцкого разбивала тонкую игру Дорониной... В результате пробы прошел Александр Лазарев, который мог быть и волевым, и где-то деспотичным, и чутким. И страстно любящим, обожающим, растворяющимся в своей партнерше... А главное, он точно попал в «идеальный» типаж конца 60-х годов — энергичный умный ученый, который ставит работу на первое место. А когда в его жизнь приходит любовь, сначала не понимает, что ему с этим делать.