Бунт Германики
«Можно вернуться к себе, к лучшей версии себя. Можно переизобрести себя. Человек вообще может все, если имеет веру хотя бы с горчичное зерно».
Валерия, вы в последнее время так преобразились внешне... Это как-то совпадает с внутренними изменениями? Вы рождаете новую себя постоянно, и за этим интересно наблюдать. Была девочка-гот, а еще я помню обложку с заголовком «Последний панк».
— Мне кажется, это возвращение к себе. Я вам покажу фотографию — мой идеал. Где-то тут у меня есть альбом... Я просто посмотрела фотографии, как выглядела в лучшем своем периоде, мне ближе мой вайб в 14—15 или 13 лет. Захотелось вернуться в это состояние, когда жила в содружестве с миром и собой. У меня есть всякие фотки, я ориентировалась на них. Менялась, конечно, ходила, искала себя, а теперь показалось, что та моя версия мне близка по мыслям и ощущению жизни.
— Тогда было доверие к жизни, ожидание чего-то прекрасного и ощущение неограниченных возможностей?
— Да, я подумала, что надо начать все сначала и вернуться к этой точке, которая мне запомнилась как самая ясная и просветленная. И вот я двигаюсь к ней, а она ко мне. Я хочу начать все заново.
— Давно вы это решили для себя?
— Несколько лет назад. Я долго думала и поняла, что это мне нужно, чтобы ощутить перспективу в жизни и не замыкаться на том, что не все мои желания исполняются и не все идеи реализуются. Надо было вернуться обратно, чтобы ощутить перспективу и не вступать в борьбу с Богом и его волей. То есть с обстоятельствами, если кому-то непонятно. И я подумала, что это будет верный и самый мягкий путь. Если говорить про меня как про режиссера, то я вспомнила вдруг, что очень рано начала. И на самом деле 40 лет — это еще очень молодой режиссер. Подумала, что сейчас пора возвращаться в кино. И вернулась, снимая документальное кино, с которого начинала, потом сняла игровое и намерена двигаться, как будто не знаю всех обстоятельств и того, что мир несет. Допустим, я этого действительно не знаю, но считаю, что добро, любовь и все хорошее. А я просто беру и осуществляю то, что хочу.
— То есть вы думаете так: я принимаю решение, и жизнь меняется вокруг?
— Да, так всегда бывает. И внешность сразу сама меняется, и все вместе, в целом. Я зачистила вокруг себя территорию, и приходят новые люди, ситуации, проблемы. И решения этих проблем, вопросов и задач тоже новые.
Я в принципе постоянно все меняю, у меня такая психика. Все трансформируется всегда, но люди вокруг хорошие. И удивительно, что рядом как раз те, которые любят, прощают и терпят по любви, это для меня загадка, я бы на фиг послала такое. Но как-то они тянутся, и у нас с ними происходит обмен. Постараюсь больше не держать людей, которые только забирают. Я уже в таком возрасте, когда есть база, деньги, бизнес, еще что-то и в любом случае ты обмениваешься с людьми... И вот с теми, кто только забирает, уже не общаюсь. Мы должны осуществлять обмен. Это может быть общение, энергетика, материальные блага — что угодно.
— Я слышу голос очень рационального человека, но, если говорить про 13—14 лет, вы явно такой не были.
— Я была очень рациональной в этом возрасте. Убирала все лишнее, оставляла только то, что мне выгодно.
— Вы можете описать Германику, к которой сейчас стремитесь? Представьте, что у вас есть машина времени.
— Во-первых, я жила в Строгине и у меня было специфическое окружение, друзья очень сильно от меня отличались. Интеллектуалов среди них не было. Они появились в моем кругу в 16 лет, когда мне подарили компьютер. Интернет тогда был слабо развит, я сразу зашла на сайт «Мэрилин Мэнсон.ру», и вот там были интеллектуалы. Там познакомилась с людьми, которые реально читают книги, думают. Я мысленно переехала. Встречалась с ними в центре, и это была совершенно другая тусовка. В ней были филологи, люди, которые соображали в политике, многие до сих пор остались в моем сердце.
А до этого я много общалась со взрослыми, мы вместе гуляли с собаками. Собака — это способ наладить контакт. Я выходила и целый день проводила в карьере на улице Твардовского. Его еще не застроили, за ним были кладбище и деревня. Я смотрела в окно и выбирала, с кем погулять и пообщаться. Собачники менялись: в 12 часов один выходит, в 13 другой, у каждого свой график. Поскольку я рационально решила, что в школу мне невыгодно ходить, ничего она мне не даст, а лучше читать книги дома, я так и жила, чередуя чтение и прогулки с собаками. У меня были друзья, например старушка, подруга моя Елена Ивановна, учительница лет восьмидесяти, и вот с ней мы вели интеллектуальные беседы. Она спрашивала, что сейчас читаю, я ей рассказывала. Кстати, любопытно, что учительница литературы в школе не знала таких книг. У Елены Ивановны была такса, у меня Дик, метис. Еще у меня были другие взрослые знакомые, среди которых студент МГУ с биофака, он тоже гулял с собакой. Я общалась и с ровесниками, которые вечером приходили из школы. И вот они садились на лавку и пили пиво, а я на качели и рассказывала, что прочла за день. Они слушали меня. Вот так я проводила время и ожидала, когда у меня будет «приход», типа понимание, кем буду. Я долго этого не знала, лет до 17 или 18.
— Но ведь у мамы была активная позиция: ей казалось, что вы должны заниматься творчеством, снимать кино, она вам одну камеру привозила, другую...
— Да, мама мне привозила камеру, видак, кассеты покупала. Я научилась монтировать аналогово, с помощью видеомагнитофона, телевизора и камеры. Сейчас уже не воспроизведу. Вообще, непонятно даже, как это было. Обучилась сама. У меня были магнитофоны, разная техника, я очень это любила, мне родители покупали. Папа расшифровывал инструкцию на английском и под кнопочками наклеивал бумажки с надписями: «Вперед», «Назад», «Перемотка», «Стоп», «Пауза». Я сначала научилась снимать звук с магнитофона, потом с телика записывать видео, потом на камеру снимать звук, все проигрывать и затем монтировать. Позже мне мама купила цифровую камеру, и я уже загоняла это все в компьютер.
— Мама просто видела ваш талант или это было осуществлением ее личной мечты?
— Мне кажется, она не питала никакой особой страсти к кинематографу. Когда я показывала ей первый фильм, вообще заснула. Я не знаю, честно, по какому принципу она понимала, что из всех творческих направлений мне подходит. У нее было четкое представление, что это точно не музыка.
— Хотя у вас с подружками была группа Magic Horn.
— Да, но ей это направление казалось бесперспективным. Еще я стихи писала... Рисовала. У меня вообще все рисовали, мама так всегда. Я родилась в окружении картин. И потом в вальдорфской школе, где училась до пятого класса, мы рисовали каждый день. Там вообще все руками делали: и лепили из глины, и плели, и вышивали крестиком, и вязали, — я все умела.
— В вальдорфской школе основной принцип — развитие личности ребенка, и акцент делается не на знания, а на выявление талантов. Как думаете, вы бы стали той, кем стали, если бы родители отдали вас в обычную школу, где вы стояли бы на линейке, сидели ровно и ходили строем даже в столовую?
— Нет, я бы не стояла и строем не ходила. Я не приемлю любое форматирование личности. Даже если кому-то кажется, что приемлю, просто хорошо скрываю.
— В таком случае это тоже гениальный ход родителей — отдать ребенка туда, где его личность максимально реализуется.
— Наверное. Но меня и там сдерживали. Нашей единственной учительнице не всегда нравилось, как я себя веду. Поэтому есть предположение, что я родилась с этим.
— Как найти свою дорогу в жизни?
— Надо расслабиться. А я вообще не напрягалась. Мама очень переживала, что у меня нет школьного аттестата и в вуз я не поступлю. Я говорила: «Ты не понимаешь разве, что у меня нет ничего, чтобы поступить в институт?» Но она все равно была уверена, что высшее образование необходимо, и договорилась через милицию и РОНО, по-моему, чтобы мне выдали официальные аттестаты об окончании 9-го и 11-го класса. Они номерные, все гуглится. Это не какая-то бумажка, купленная в переходе. Тогда я объяснила маме, что не поступлю в государственный вуз, потому что у меня нет русского языка и систематизированной литературы. И она отправила меня в платный университет Натальи Нестеровой. Я там чуть-чуть посидела и встретила Марину Разбежкину. А потом училась у нее в независимой школе кино и телевидения «Интерньюс» на документалистике.
— Как она вас рассмотрела? Первая встреча была, насколько я знаю, не очень приятной, Разбежкина сказала вам: «Девочка, иди почитай книги!» — или что-то в этом роде?
— В самом начале она разговаривала со студентами. Сажала их на стул и задавала вопросы: кто вы, что вы? Когда так спрашивают, я не всегда готова контактировать. Тогда зажалась, и Разбежкина сказала: «Непохоже, что вы образованный человек». Ей так показалось. Может, до сих пор так кажется, я не знаю. И все, она просто дала задание — снять портрет, и я сняла. Это был педагог, который проживал свою судьбу, рассказывал о сложной ситуации с мамой и жизнью, и в него была влюблена ученица. Хорошее кино. Мне его смонтировал мой парень со своим другом, я показала, все было классно сделано.
— Ваш дипломный фильм «Девочки» получил приз как лучшая короткометражка на «Кинотавре». Вы считали, что будете продолжать снимать документальное кино или просто жили интересную жизнь и не думали о славе и перспективах?
— О славе я думала. Если ты идешь в художники, какой смысл работать без аудитории? Сразу поняла, что в документальном не прославишься особо, надо снимать игровое.
— У вас был какой-то период, когда вы делали что-то ради денег, ради карьеры?
— Ну ради карьеры я делала меньше, чем ради денег. Это разные вещи. Карьера все-таки складывается из хорошего кино и грамотного карьерного менеджмента. Сейчас я, скорее, делаю карьеру.
— Вам было 23 года, когда вы сняли «Все умрут, а я останусь», и это была просто бомба. Ваш первый художественный фильм получил на Каннском кинофестивале специальный приз «Золотая камера». О вас говорили: Германика — это сенсация. Что вы тогда думали, ощущали?
— Думала, что так и должно быть. Я к этому шла, все было для этого сделано, и это случилось. Вот оно задумалось и реализовалось. Время такое было, можно было легко это сделать с моим сердцем и умом. Сейчас труднее, сегодня из того, что я хочу, на что душа отзывается, не все можно делать. Я два года думала и придумала, написала сценарий, пришла в департамент посоветоваться, они говорят: «Это невозможно». Я им: «Вот это еще у меня есть». Они отвечают: «Да это вообще никогда». Я говорю: «Вот, у меня Владимов». — «Нет». — «Хаджи-Мурат» Толстого». — «Да вы что!» — «Отец Сергий» Толстого?» — «Ну нет, конечно». Ну Лимонов — тут я вообще молчу. Пока думаю, что делать. Они мне рекомендовали посмотреть ряд фильмов, которые меня могут вдохновить на новые мысли. Пока я снимаю документальное кино, потому что это недорого, но в целом не знаю, как быть. У меня душа цепляется только за героев в крайних ситуациях. Видимо, мне просто чего-то такого не хватает. Я как будто ем мелок, когда недостаточно кальция...
— Вы всегда снимали темы, которые были на острие. Возможно, сегодня кто-то забыл, но, когда вышел сериал «Школа», его обсуждали гораздо активней, чем «Слово пацана» сейчас. Это длилось несколько лет!
— И до сих пор обсуждают. Повезло, что мы вообще его сняли, наверное, позже это было бы невозможно сделать. Эрнст меня буквально впихнул в последний вагон.
— Доверие Первого канала, Эрнст — это круто. Но как вы справились? Опыт-то небольшой, технически, организационно и психологически это сложнейшие съемки.
— Все как-то само собой. Дело в том, что у меня жизнь складывается методом сократического диалога. Мне близка мысль, что знание есть припоминание. Когда я вошла в съемки, уже знала, как это делать. Так бывает.