Карагольча
Прозаик и драматург Надя Алексеева специально для Grazia написала рассказ «Карагольча». Это история о женщине, которая, разочаровавшись в отношениях, уезжает из города в глухую деревню и через контакт с животными возвращает себя и цвет в свою жизнь.
Пора этого козла менять!
Ольга перестала возить чайным пакетиком по дну кружки. Хозяйка, Марьяна, растянув на пятерне шерстяной носок, продолжила штопку. В деревне либо подолгу молчали, либо говорили первое, что придет в голову, не выбирая моментов.
— Ну а чего? Близкородственные связи. Я уже и сама не помню, которая коза ему мать, а которая — дочка. Ты лучше к нему не ходи пока, я сама. Или с палкой.
— А на кого его обменяешь?
— Принца-то? Да на другого козла. На кого ж еще? Не с петухом же вязать. Пойду к Гале, у нее вайфай, спрошу у козоводов в группе. Пока берегу от него Оку.
У хозяйки была тетрадка, куда она записывала имена для коз. С лошадьми было все сложнее, а пятнистую собаку неожиданно звали Цыган. Козы шли по тематикам. Все десять назывались русскими реками. Самая толстая была Ангара, и у той козленок Енисей. Сибиряки, красноярцы, возмутились бы причуде. Чесновский рассказывал, что до сих пор идут споры, Енисей в Ангару впадает или наоборот. Ольга говорила, что в учебниках географии за седьмой класс есть ответ. Чесновский утверждал, ответов не существует, одни вопросы.
В студии при клубе прикладной психологии (КПП), где Ольга трудилась драматургом, а Чесновский отвечал за режиссуру, именами не пользовались. У всех были прозвища—это креативно и осознанно, а имя навязано родителями. С родителями в КПП боролись все, даже те, кто занимался на родительские деньги и жил за их счет… В общем, Чесновский был Вопрос. Просто нарисовал знак на бейдже. Ольга назвалась Дианой, но усмешками Вопроса превратилась в Принцессу (бейдж пришлось переделать), а называли ее Высочество. Так и говорили: «Высочество нам подкинуло реплику» или «Высочество в этом сезоне снова не снизошло до комедии». Мда. Но! Платили в клубе хорошо. Статьи, которыми раньше перебивалась Ольга, никого бы не прокормили, а такая любительская драма — сколько угодно. В КПП постановки считали арт-терапией, еще там была просторная сцена, бюджет на реквизит и даже обсуждение спектаклей со зрителями — зачастую все теми же родителями, приходящими в ладных синих костюмах, сжимающими ручки дорогих сумок или собачек с жалкими хвостами и обреченными взглядами.
Текст, за который отвечала Ольга, был вторичен. Гланое — самовыражение. Одна девушка так и сказала, что не будет со сцены говорить, у нее «паничка на этот счет». Но по условиям должны были играть все участники клуба, и сценическое время распределялось поровну. Пришлось Ольге придумать для девушки танец. Да еще парный, с Вопросом. Он подхватил идею с паничками, тоже отказался от текста.
Ольга присутствовала на всех репетициях, пока Вопрос девушку крутил и так и сяк, приподнимал, а та, подогнув ноги, качнувшись, присаживалась к нему на бедро. Танец вышел бы довольно откровенный, однако выступали в светлых рубахах и просторных штанах — пожилая зрительница, покрутив на указательном увесистый перстень, прокомментировала: «Как детдомовцы».
И все же ревность Ольгу уколола еще до премьеры, тогда партнерша напросилась к Вопросу домой на допрепетицию. Он сказал: «Посмотрим».
На сцене он наливал в стакан свет из фонарика и выпивал светящуюся воду, смотря на возлюбленную. В тексте этого не было, просто «долгий взгляд». То, что он привнес, завораживало. Ольгу? И Ольгу тоже. Ольгу — первую. Все женщины к нему липли. То ли он технику разговора подключал, по Карнеги, с этим вот интересом к собеседнице, то ли его длинные волосы обращались к древней сути женщин. Хотя и висели, когда стаскивал резинку с завязанного хвоста, черными веревками вдоль небритых щек… После премьеры Ольге приснился предбанник, куда вдруг входит Вопрос, встает к ней близко-близко — если бы руки его не были опущены, считай, обнимает — и говорит: «Что тебе еще надо?». Ольге нужен был муж. Она, стыдно признаться, сберегла себя до 30 лет. Ну, не считая мелких шалостей. Решила выйти замуж в белом платье, и чтобы уж первая ночь, так первая ночь, а не когда живут по десять лет, зевая, целуются и считают подаренные деньги. Да и мама… в детстве понарассказывала такого про секс, что казалось уж лучше вовсе без него, чем эти все бактерии. Ольга давно развенчала те страшилки, но, дотянув до 28, решила и дальше ждать. Устроилась в КПП, сняла квартиру, съехала от мамы, впервые в жизни сама шторы купила…
В Заречье интернет не ловил. Звонки, смс не проходили. Водитель высадил ее с рюкзаком на трассе, махнул на кирпичную развалюху, за которой дорога вилась к деревне. Автобус двинулся дальше, унося приплюснутые носы пассажиров. Ольга топала, хрустя мартовским льдом, трясясь всем телом от холода и сомнений. Шмыгала носом, смотрела на тупые носы по-московски светлых кроссовок, и кругом все было смутно-белым. Хотелось вернуться. Но не было сил. Если теперь остановиться, просто вот усядешься на обочине рыдать, рыдать до головной боли, до чего похуже…
Побрела по чьим-то следам сквозь подлесок, потом вдоль заледенелого поля, и вдруг что-то коснулось ее затылка, спустилось к шее. Обернулась. За покосившейся остановкой вставало огромное розоватое солнце. Теплее не стало, и все же оно… радовало? Обнадеживало. И тут услышала хруст льда и звяканье. Навстречу ей косматая лошадка везла игрушечную повозку. Вдали, у огромной лужи, из повозки выскочил человечек, замахал рукой. Словно здесь начинался мир других людей, как у Свифта. Марьяна потом хохотала и кашляла, слушая Ольгу. Из всей ее конюшни запрягать можно было только пони. Сама она ростом метр пятьдесят пять — да еще издали, конечно, коротышка. Марьяна в прошлом жокей, всю жизнь с лошадьми, но вот на своей ферме одна не справляется, потому зовет волонтеров. У нее загорелое лицо, крепкое тело, лишь по седым отросшим корням, да еще, пожалуй, натруженным рукам Ольга прикинула: ровесница матери. Ольга просто позвонила Марьяне вчера и, сдерживая всхлипы, пробормотала: «Я… я по объявлению… в конюшню».