Осмотр на молекулярном уровне
Генетический анализ — сложный и дорогой метод, не дающий конкретных ответов
В России о геноме говорят на двух разных языках. Язык науки — про прорывы в изучении китов, суперэйджеров и обратимость старения у приматов. Язык рынка — про инфоцыганство DTC-тестов и правовой вакуум, где ваши биоданные становятся уязвимым активом. Сходятся эти языки в одном: человечество стоит в одном шаге от появления и широкого применения прорывных медицинских технологий, но пока они позволяют лишь предполагать риски развития заболеваний, а не предсказывать их.
От генома кита до часов
Согласно масштабному метаанализу, опубликованному в Nature Aging в конце 2024 года, генетические факторы в совокупности объясняют около 25– 30% вариабельности человеческой продолжительности жизни. Это значимая, но не решающая доля. Более 70% по-прежнему остаются за средой, образом жизни и случайными событиями.
Геном не выдает однозначную «дату выхода на пенсию», но уточняет карту рисков, с которой бизнес, страхование и государство входят в эпоху предсказуемого старения. Чем точнее становятся геномные и эпигенетические прогнозы, тем менее они фатальны: каждый дополнительный бит информации превращается в управляемый риск.
«Прогнозирование продолжительности жизни помогает врачам выбирать наиболее подходящие профилактические меры и стратегии лечения. Например, пациенты с высоким полигенным риском сердечно-сосудистых заболеваний могут получать дополнительные рекомендации по образу жизни и регулярному мониторингу здоровья», — отмечает руководитель научных коммуникаций медико-генетического центра Genotek Екатерина Суркова.
По словам Сурковой, главный научный прорыв в генетике старения за последние несколько лет состоит в переключении исследований с единичных генов на большие и персональные генетические модели.
Фундаментальные исследования последних лет меняют представления о старении. Директор Института изучения старения Пироговского университета Алексей Чуров выделяет три ключевые работы в этом направлении.
Первая — исследование суперэйджеров — людей старше 80 лет, чьи когнитивные функции сопоставимы с более молодыми людьми в возрасте 50–60 лет. Оно окончательно подтвердило связь вариантов гена APOE (участвующего в метаболизме липидов) с повышенным риском развития деменции (APOE 4), а с другой стороны, позволило объяснить роль «защитных» вариантов этого гена в сохранении когнитивных функций в пожилом возрасте (APOE 2). «Это не просто подтверждение рисков, а указание на конкретный защитный механизм», — говорит Чуров.
Второе — разгадка «парадокса Пето» у гренландских китов, которые живут свыше 200 лет. «У китов была обнаружена высокая экспрессия белка CIRBP в клетках. В условиях эксперимента CIRBP эффективно восстанавливал целостность ДНК в клетках человека», — поясняет ученый. Эволюция подсказывает нам механизмы долголетия и устойчивости к раку.
Наконец, третье — обратимость старения у приматов: «Пожилым макакам вводили генетически модифицированные человеческие мезенхимные стволовые клетки, обогащенные геном FOXO3. После 44 недель такой терапии у животных улучшились когнитивные функции, замедлилась атрофия мозга», — говорит Алексей Чуров. По его словам, это уже не теория, а эксперимент, показывающий принципиальную возможность системного «омоложения».
Научный сотрудник Биомедцентра Сколтеха (группа ВЭБ.РФ), руководитель группы исследования биомаркеров Института АИРИ Дмитрий Крюков добавляет к этому масштабную работу по сравнительной эпигенетике: «“DNA methylation networks underlying mammalian traits” (“Сети метилирования ДНК, лежащие в основе фенотипических признаков млекопитающих”. — «Эксперт») — статья, в которой анализируется эпигенетический ландшафт 348 видов млекопитающих и делается множество нетривиальных выводов о глубокой связи между продолжительностью жизни и “качеством регуляции экспрессии генов”».
Точность против условности
Для определенных патологий прогностическая сила генома очень высока. Так, полигенные шкалы для ишемической болезни сердца или болезни Альцгеймера уже сегодня могут выделять группы населения с риском, в три-пять раз превышающим средний.
«Представим ситуацию: при генетическом тестировании у пациента выявляется какой-то генетический вариант, который с очень высокой вероятностью приведет к развитию заболевания, — рассуждает заведующий кафедрой онкогенетики Института высшего и дополнительного профессионального образования Медико-генетического научного центра имени академика Н. П. Бочкова (МГНЦ) Дмитрий Михайленко. — В онкогенетике есть целый ряд таких синдромов, например медулярный рак щитовидной железы, ретинобластома и другие. Но даже в этих случаях сказать с точностью до года или месяца, когда у человека разовьется опухоль и как произойдет манифестация, невозможно».
Ученый приводит в пример синдром Гиппеля–Линдау, при котором развиваются опухоли ряда органов. Если брать во внимание гемангиобластомы сетчатки или феохромоцитомы надпочечников, то, скорее всего, они разовьются у пациентов молодого возраста, даже подростков. Если говорить про рак почки, то это будут пациенты возраста 30–50 лет. То есть при одном синдроме очень большой разброс возраста проявлений.
«Нельзя даже говорить о стопроцентной вероятности заболевания, — добавляет Дмитрий Михайленко. — Мы видим примеры конкретных семей, где есть несколько человек с одним и тем же патогенным вариантом, у разных членов семьи он проявляется по-разному».