Курт Воннегут
1
Знаменитая фраза «Романы Курта сильно проигрывают в оригинале» вряд ли в действительности была сказана Гором Видалом при посещении России, — да вряд ли Видал был достаточно знаком с русским, чтобы оценить переводы Райт-Ковалёвой, — но повод сказать нечто подобное у него был: Воннегут был в России значительно популярней, чем в Штатах. Точней сказать (ибо универсального критерия популярности мы не знаем, не по тиражам же судить), в России он был культовым автором, а в Америке одним из многих. В американском букинистическом магазине купить Воннегута можно (и я неустанно это делаю, ибо по советской привычке не могу пройти мимо дефицита), а в российском его до сих пор, в эпоху новой цензуры, хватают и бегут. В отличие от Гора Видала, сделавшего себе имя историческими романами, а скандальную славу — гомосексуальными, Воннегут оставался любимцем шестидесятников, нонконформистов, поколения Вудстока, одним словом, — но был подозрительно и оскорбительно нормален, так что истинные его поклонники проживали в СССР и Восточной Европе.
Тут я, конечно, хотел бы процитировать его так называемую вирусную речь перед выпускниками знаменитого MTI — Массачусетского технологического института, — но проблема в том, что этой речи он не произносил, это была колонка обозревательницы Chicago Tribune Мэри Шмич. Правда, все купились. Укореняются же только те слухи, которые соответствуют репутации, а у Воннегута уже была репутация человека, напоминающего о прописных истинах с бог весть каким остроумным и таинственным видом. Скажем, Мать Мария (Елизавета Кузьмина-Караваева) умерла от дизентерии, а не пошла в крематорий вместо русской женщины, перешив её бирку, — но легенда оказалась привлекательней правды, потому что такая гибель больше соответствовала бы судьбе и характеру Матери Марии. А Габриэль Гарсиа Маркес не писал своего прощального обращения к читателям, которое вдобавок обозвал набором пафосных общих мест, — но половина сети до сих пор уверена, что этим текстом со своими читателями попрощался Маркес, хотя в действительности его написал артист оригинального жанра, мексиканский чревовещатель Джонни Уэлш. Тем не менее принять его за текст Маркеса, увы, можно, потому что рядом с безупречно оригинальными, экзотическими текстами, пахнущими гнилью океанов и джунглей, — у Маркеса случались и патетические общие места, ужасно, но факт. Если о вас что-то сказали и все купились, — скорее всего, сказали правду. И текст, приписываемый Воннегуту, — насмешливое напоминание об азбучных истинах, — вполне мог принадлежать его компьютеру (пером он давно не пользовался).
Почему он особенно нравился в СССР? Напрашивается ответ, что на фоне советского пафоса его чёрная ирония казалась особенно трогательной, как бы продиктованной истинной любовью к читателю, а не только желанием наставить его на путь истинный. Но на самом деле, думаю, тут имелась более глубокая причина: Воннегут как человек и писатель был сформирован Второй мировой, и в особенности тем фактом, что в декабре 1944 года, под конец войны, он попал в немецкий плен. Для стран, подписавших Женевскую конвенцию, плен был вовсе не так ужасен, как для советских солдат, которых морили голодом и мучили пытками в лагерях, а потом сажали на родине. Но Воннегут попал в Дрезден, полностью уничтоженный бомбардировкой союзников (преимущественно зажигательными бомбами) с 13 по 15 февраля 1945 года. Цель бомбардировки была обозначена весьма откровенно: «Целью атаки является нанести удар противнику там, где он почувствует его сильнее всего, позади частично рухнувшего фронта… и заодно показать русским, когда они прибудут в город, на что способны Королевские ВВС». Вопрос о целесообразности бомбёжки Дрездена, в которой погибли от 18 до 25 тысяч человек (называются разные цифры, вплоть до нескольких сотен тысяч), продолжает обсуждаться. Некоторые американские военные, бомбившие город, утверждали, что никакого военного смысла в этом не было, — другие историки, которые не бомбили Дрезден и всего этого не видели, считали, что бомбардировка приблизила конец войны и, значит, была оправданной. Воннегут описывал февраль 1945 года не раз. Вот как он вспоминает о нём в романе «Мать тьма»: «Но в ночь на 13 февраля 1945 года, примерно двадцать один год тому назад, на Дрезден посыпались фугасные бомбы с английских и американских самолётов. Их сбрасывали не на какие-то определённые цели. Расчёт состоял в том, что они создадут много очагов пожара и загонят пожарных под землю.
А затем на пожарища посыпались сотни мелких зажигательных бомб, как зёрна на свежевспаханную землю. Эти бомбы удерживали пожарников в укрытиях, и все маленькие очаги пожара разрастались, соединялись, превращались в апокалиптический огонь. Р-р-раз — и огненная буря! Это была, кстати, величайшая бойня в истории Европы. Ну и что?
Нам не пришлось увидеть это море огня. Мы сидели в холодильнике под скотобойней вместе с нашими шестью охранниками и бесконечными рядами разделанных коровьих, свиных, лошадиных и бараньих туш. Мы слышали, как наверху падали бомбы. Временами кое-где сыпалась штукатурка. Если бы мы высунулись наверх посмотреть, мы бы сами превратились в результат огненного шторма: в обугленные головешки длиной в два-три фута — смехотворно маленьких человечков или, если хотите, в больших неуклюжих жареных кузнечиков.
Фабрика солодового сиропа исчезла. Всё исчезло, остались только подвалы, где, словно пряничные человечки, испеклись 135 000 Гензель и Гретель. Нас отправили в убежища откапывать тела сгоревших и выносить их наверх. И я увидел много разных типов германцев в том виде, в каком их застала смерть, обычно с пожитками на коленях. Родственники иногда наблюдали, как мы копаем. На них тоже было интересно смотреть».
А вот из «Бойни номер пять», принёсшей Воннегуту славу: «Он был внизу, в холодном подвале, в ту ночь, когда разбомбили Дрезден. Наверху слышались звуки, похожие на топот великанов. Это взрывались многотонные бомбы. Великаны топали и топали. Подвал был надёжным убежищем. Только изредка с потолка осыпалась извёстка. Внизу не было никого, кроме американцев, четырёх человек из охраны и нескольких туш. Остальные четыре охранника, ещё до налёта, разошлись по домам, в семейный уют. Сейчас их убивали вместе с их семьями. Такие дела.
Девочки, те, кого Билли видел голенькими, тоже все были убиты в менее глубоком убежище, в другом конце боен. Такие дела.
Один из охранников то и дело поднимался по лестнице — посмотреть, что там делалось снаружи, потом спускался и перешёптывался с другими охранниками. Наверху бушевал огненный ураган. Дрезден превратился в сплошное пожарище. Пламя пожирало всё живое и вообще всё, что могло гореть. До полудня следующего дня выходить из убежища было опасно. Когда американцы и их охрана вышли наружу, небо было сплошь закрыто чёрным дымом. Сердитое солнце казалось шляпкой гвоздя.
Дрезден был похож на Луну — одни минералы. Камни раскалились. Вокруг была смерть. Он рассказал Монтане про четырёх охранников и как они, обалдевшие, расстроенные, стали похожи на квартет музыкантов. Он рассказал ей о разрушении боен, где были снесены все ограды, сорваны крыши, выбиты окна, он рассказал ей, как везде валялось что-то, похожее на короткие брёвна. Это были люди, попавшие в огненный ураган. Такие дела.
Эти фрагменты дают полное представление о стиле Воннегута, но не дают ещё представления о его мировоззрении. Я не взялся бы о нём говорить уверенно. То есть его совершенно справедливо клеймили за пацифизм — и свои, и чужие, и советские в том числе, — потому что в «Бойне» сказано, что он настрого запретил своим детям участвовать в любом производстве оружия и в любом бизнесе, потенциально подкармливающем войну. Сегодня, когда в мире идёт столько войн и количество их обещает только возрасти, вряд ли его детям удалось бы найти чистый бизнес. Вдобавок мир после Второй мировой несколько затянулся жирком, стал забывать, как оно бывает, и о благотворности войны заговорили и бывшие союзники, и новые агрессоры вроде ИГИЛ